Париж XIX века, первый город мира, теряет прежний облик: в городе грандиозная перестройка, барон Осман кроит старые улочки, прокладывает широкие бульвары, оттесняет бараки бедняков за пределы города. Исторические памятники убирают в угоду развивающейся инфраструктуре, комфорту нового вида человека — буржуа.
Париж меняется — но неизменно горе:
Фасады новые, помосты и леса,
Предместья старые — всё полно аллегорий
Для духа, что мечтам о прошлом отдался.
Город также держит в себе уже немолодого денди, презревшего толпу и суету: раннее облысение, постыдная мучившая болезнь, головная боль, бесконечные долги и преследование кредиторов. Он вечный скиталец. В мутной, грязной, кишащей зловониями Сене отражается его элегантный чёрный костюм, строгий силуэт и фирменный тёмно-красный цилиндр. Такому мог бы позавидовать и сам Браммел.
«Наконец-то один! Лишь иногда с улицы доносится шум запоздалых усталых фиакров. Впереди несколько часов тишины, если не покоя. Наконец-то! Тирания человеческих лиц отступила, и я могу страдать только из-за самого себя. Наконец-то мне позволено отдохнуть, погрузившись в сумерки. Прежде всего, двойной поворот ключа в замке. Мне кажется, это ещё усилит моё одиночество и воздвигнет баррикады, которые отныне создадут преграду между мной и внешним миром. Недовольный всем и самим собой, как бы я хотел искупить свои грехи и воспрянуть духом в безмолвии и уединении ночи! О, души тех, кого я любил, души тех, кого я воспел, защитите меня, поддержите меня, заберите от меня подальше ложь и тлетворные испарения мира; и ты, Господи Боже! Окажи мне милость и позволь создать несколько прекрасных стихов, которые убедят меня в том, что я не самый последний среди людей, что я не ниже всех тех, кого я презираю!»
Бодлер родился 9 апреля 1821 года. Его отцу на момент рождения мальчика было уже шестьдесят два года, матери — двадцать семь. Отец был старым государственным чиновником и прилежным бюрократом, дослужившимся до хорошей пенсии; в старости взявшим в руки холст и краски — страсть всей жизни. Наконец настала пора для эстетической и интеллектуальной жизни, до которой из-за службы было не дорваться. Мать, как говорят, не лишена была очарования и до замужества была воспитанницей одного из адвокатов города.
Десятого февраля 1827 года старик Жозеф Франсуа Бодлер умер без особого шума; через два дня о его кончине сообщили в окружную мэрию, расположенную неподалёку от сената, на улице Гарансьер. Начинается, возможно, самый светлый период жизни мальчика: мать отдаёт всю любовь и нежность сыну, они совершают длительные прогулки — один день в Люксембургский сад, другой — на набережные Сены, разъезжают в фиакре, часто бывают в Нёйи, где природа прекрасна и всё вокруг благоухает.
Но уже через двадцать месяцев после кончины Жозефа Франсуа Бодлера — сенсация: едва закончился траур, Каролина неожиданно выходит замуж! Избранника зовут Жак Опик. Ему тридцать девять лет, он военный, затянутый в свою прямоту словно в мундир, всегда со шпагой наготове, с решительным лицом солдата и притом галантный кавалер. Кроме того, у Жака Опика приятная наружность, он хорошо образован, трудолюбив, упорен, весьма честолюбив и хочет преуспеть любой ценой, подняться как можно выше в военной иерархии. В общем, его нельзя упрекнуть в равнодушии к почестям. Вот сколько черт отличает его от Жозефа Франсуа — честного степенного чиновника, просвещённого человека, художника-любителя.
Шарль постепенно невзлюбил его, а вскоре и возненавидел. Не столько потому, что, как он думал, Жак Опик украл у него материнскую любовь, сколько потому, что был неспособен примириться с его манерой существовать, думать и жить согласно казарменной дисциплине и духу военных маршей. Далее — не очень хорошая учёба в колледже, затем отчим пристраивает его в Королевский лицей, но, несмотря на способности к языкам и первые опыты в литературе и стихосложении, Бодлер вылетает оттуда за дисциплинарный проступок. Кое-как закончив учёбу на бакалавра, он «выпорхнул» в жизнь. Учителя отмечали страсть Шарля к поэзии. Его кумиры — Теофиль Готье, Виктор Гюго, Сент-Бёв. Со всеми троими он позже заведёт личное знакомство. Но Теофиль Готье навсегда останется образцом поэта в глазах Бодлера; ему будет посвящён единственный поэтический сборник «Цветы зла».
Естественно, о работе в смысле карьеры пока не могло быть и речи, как писал в дневниках сам поэт:
«Величайшие среди людей — поэт, жрец и воин. Тот, кто поёт, тот, кто приносит жертвы, и тот, кто жертвует собой. Остальное создано для бича.»
«У меня нет убеждений в том смысле, как это понимают люди моего века, потому что у меня нет никаких притязаний.
Нет во мне основы для убеждённости.
Есть в честных людях какое-то малодушие, или скорее мягкотелость.
Только бандиты убеждены — в чём? — что им надо преуспеть. Вот они и преуспевают.
С чего бы мне преуспевать, раз у меня даже нет желания попытаться?»
Начинается пристрастие к опиуму (клубы тогда существовали открыто и были частью досуга богемы). Увлечение проститутками, путешествие в Индию, после которого, по мнению домашних, поэт должен был остепениться и взяться за ум, начать трудовую буржуазную жизнь и покончить с мыслями о литературе. Но из путешествий Шарль Бодлер привёз лишь любовь к амбре, ладану, сандалу и пару выдуманных историй-небылиц, которыми можно было завлекать дам лёгкого поведения.
Что нас толкает в путь? Тех — ненависть к отчизне,
Тех — скука очага, ещё иных — в тени
Цирцеиных ресниц оставивших полжизни, —
Надежда отстоять оставшиеся дни.
В Цирцеиных садах дабы не стать скотами,
Плывут, плывут, плывут в оцепененьи чувств,
Пока ожоги льдов и солнц отвесных пламя
Не вытравят следов волшебницыных уст.
Но истые пловцы — те, что плывут без цели:
Плывущие — чтоб плыть! Глотатели широт,
Что каждую зарю справляют новоселье
И даже в смертный час ещё твердят: вперёд!
По совершеннолетии он вступает в наследство от покойного отца и получает 75 тысяч франков (около 3 млн долларов на сегодняшний день). Всего за двенадцать месяцев половина этой крайне солидной суммы была спущена на лучших портных Парижа, любовницу актрису Жанну Дюваль, публичные дома, живопись и прошлые долги. Затем, когда о тратах и новых долгах стало известно, отчим и мать через суд взяли опеку и ограничили право распоряжаться наследственными деньгами, выделяя ему лишь небольшую сумму на карманные расходы. Суд над Бодлером стал официальным признанием его неспособности к самостоятельному управлению деньгами; семья добилась юридической защиты наследства, ограничив свободу действий поэта и введя наблюдение за его расходами. Начинается период беготни от кредиторов: с иголочки одетый поэт вынужден менять места жительства, ночевать где придётся, публичные дома и притоны становятся неизменной частью жизни.
Так предо мной прошли в угаре ночи душной
Картины чёрные, пока сидел я там,
Один, вдали от всех, безмолвный, равнодушный,
Почти завидуя и этим господам,
Ещё сберегшим страсть, и старым проституткам,
Ещё держащимся, как воин на посту,
Спешащим промотать, продать в веселье жутком
Одни — талант и честь, другие — красоту.
И в страхе думал я, смущённый чувством новым,
Что это зависть к ним, пьянящим кровь свою,
Идущим к пропасти, но предпочесть готовым
Страдание — гибели и аду — небытию.
Но что материальный быт поэту? Лишь одновременно ступень к нирване и груз, тянущий вниз, возможность немного продлить свой срок на этой богом забытой земле. Может показаться, что поэт — лентяй, сибарит, бунтарь без причины и плут, но за внешним фасадом богемного и порочного образа жизни скрывается большая интеллектуальная работа: возможно, лучший перевод Эдгара По на французский язык. Около пяти-шести лет постоянной работы, тщательно выверенного ритма, рифмы и музыкальности оригинала. Сотни писем в издательства о публикации своих работ, в том числе и в прозе (цикл «Парижский сплин»), написание критических текстов и, главное, детище всей жизни — мятежный сборник стихов «Цветы зла». Настоящий манифест, бунт, в будущем настольная книга для символистов, где провокация, стиль, поэтическая точность и презрение к буржуазной морали раздвигают границы эстетического. Книга, похоронившая романтизм, давшая новый канон, свежее видение. Образы гниения, смерти, тоски и упадка переплетаются с эротизмом, красотой и тоской города. Бодлер был первым, кто сравнил образ умирающей лошади со своей возлюбленной, сделал червей, съедающих плоть, философами-освободителями от земного тленья, воспел тоску города, сделал зарисовки упадка основой, трамплином для размышлений о грехе, о бессмысленной современности, о возможности счастья лишь в короткий миг опьянения — то есть освобождения от пут и бремени земной жизни.
Позже, уже после публикации «Цветов зла» в 1857 году, возник ещё один судебный процесс — уже по поводу самого сборника. Суд признал шесть стихотворений непристойными, Бодлеру и издателю Огюсту Пуле-Маласси был назначен штраф в размере трёхсот франков; позже удалось сократить его до пятидесяти, но часть тиража была конфискована. Реакция Бодлера была сдержанной: с одной стороны — победа ханжей и бюрократов, моральных камертонов. С другой — запрет, как известно, даёт недюжинную популярность: запрещённые стихи тут же стали тиражировать из-под полы, читать на мероприятиях, а почтовый ящик полнился письмами в поддержку. Кумиры самого Бодлера — Готье и Виктор Гюго — не забыли выразить публичную солидарность с автором. Он считал суд абсолютно необъективным и ожидал, что запрета не будет и перед ним принесут публичные извинения. Издатели, хоть и встревоженные, продолжили поддерживать его творчество и готовили последующие издания с осторожными поправками.
Казалось бы, XIX век — тихая гавань в Европе, расцвет литературной жизни, время, когда Европа передохнёт от мировых войн. Настоящая слава придёт Бодлеру позже, уже после смерти автора, когда упадок станет очевиден всем и везде — в толкотне на улицах мирных городов, в окопах Первой мировой, в безжизненных опиоидных притонах, в бессмысленности и безрадостности жизни. Декаданс станет не просто очевидным: сам дух буржуазного мира возьмёт на вооружение взгляд на мир исподлобья. В XX веке упадок будет хорошо продаваться, контркультура станет единственной живой силой искусства. И если символисты Серебряного века — от Рембо и Малларме до Брюсова и Гумилёва — могли обращаться с ним соответственно, делая лишь акценты и перенимая художественный приём, то панки, битники и поздние веяния приведут контркультуру на плаху поднимающемуся бессилию человеческих масс, низведут её до обывательского уровня, убрав всю боль и оставив лишь эпатаж и позу.
В итоге хочется сказать: если Бодлер и искал спасения, то только через личный миф, преодоление и творчество. Его поэзия, хоть и провокационная для своего времени (хотя сейчас это кажется абсурдным), — не протест и не возможность исповеди, а медленное, тяжёлое погружение в упадок, где каждая деталь — от запаха разложения до полуночного отблеска воды в реке — становится частью странной, болезненной красоты, тягучим сплином городского джентльмена XIX века.
Он первым понял: современность не нуждается в оправдании, нужно лишь сорвать с неё порочный плод и если не пережить, то пойти наперекор — украсить гниение цветами, настоящим букетом зла, чтобы невозможно было различить, где заканчивается отвращение и начинается восхищение.
Décadence у Бодлера — не поза и не игра в эпатаж, а сама кровь жизни, форма существования. Не крах, а стиль. Не трагедия, а единственный честный способ смотреть на мир, в котором так много порочной красоты.