Сколько судеб перемолол XX век в своих жерновах — вопрос риторический. Нам, людям с короткой памятью, живущим в мире обрывков новостей и статистики, уже не дано расшифровать код времени. Архивы закрыты, факты искажаются, цифры сменяют друг друга с такой скоростью, что утрачивают всякий смысл. Смерть стала фоном: она льётся с экрана смартфона между серией сериала и ужином, не требуя ни паузы, ни соучастия. Прежде, зеваки у эшафота с интересом наблюдали, как очередная буйная голова покатится в ведро; сегодня происходит то же самое — только теперь животный интерес растворен в скуке и равнодушии, в пикселях и цифрах, в апатии и с безопасной дистанции.
В этой стерильной пустыне фактов остаётся, по сути, один способ сохранить память — не объяснять и не оправдывать, а свидетельствовать. Таким свидетельством стала литература Варлама Шаламова.
Опыт Шаламова радикально противоположен любой утешительной философии страдания. Его «Колымские рассказы» — антилитература, описание того, что человек, по-хорошему, знать не должен. При этом лагерь для Шаламова — не главная тема, а лишь одна из декораций для описания гораздо более широкого опыта. Речь идёт об опыте погружения субъекта в предельно обострённую экзистенциальную ситуацию, за рамки человеческого. Если у Данте ад — это нравственная система с ясной причинностью и темой спасения души, то ад Шаламова лишён логики и воздаяния. Здесь не спрашивают «за что» и не отвечают «зачем». Единственная задача — дожить до следующего дня, сохранить не достоинство, а физическую оболочку.
Шаламов принципиально отрицал идею «полезности» лагерного опыта. «Лагерь ничему не учит», — писал он, разрушая не только советский миф о перевоспитании, но и христианскую формулу спасения через страдание. Его проза хоронит гуманизм как веру в нравственное возрастание человека через боль. Человек в лагере не очищается — он разрушается, и нет этому ни конца ни края, никаких видимых границ.
Поэтому литература Шаламова не стремится к катарсису. Она не делает читателя лучше и не предлагает моральных выводов. Сам автор сравнивал свои тексты не с исповедью, а с инструкцией: как держать себя в толпе, как не обманываться иллюзиями, как распознать предел человеческой слабости. Это письмо не ради утешения, а против него. Шаламов не оставляет читателю надежды. Его тексты не учат состраданию — они лишают иллюзий. В мире, где смерть снова становится цифрой, а страдание — новостным шумом, шаламовская проза возвращает событию плоть и тяжесть. Она не спасает человека, но не позволяет оправдать его уничтожение.
Читать Шаламова — значит отказаться от утешений. И, возможно, только такой отказ и остаётся последней формой честной памяти.
Чтобы понять, откуда возникает эта позиция, необходимо обратиться к биографии писателя.
Варлам Тихонович Шаламов родился 18 июня 1907 года в Вологде. Его отец, Тихон Шаламов, был священником, ранее — миссионером на Алеутских островах и на Аляске. Мать, Надежда Алексеевна Шаламова, работала школьной учительницей. В семье было пятеро детей. Варлам рос болезненным, хрупким ребёнком, часто страдал сердечными недугами, но рано проявил интеллектуальную любознательность и серьёзный интерес к литературе.
Революции 1917 года стали для семьи катастрофой. «Отцу мстили все — и за всё. За грамотность, за интеллигентность. Из дома нас выкинули, выбросили с минимумом вещей. В нашу квартиру вселили городского прокурора …» — вспоминал Шаламов. После преобразования гимназии в единую трудовую школу он окончил её в 1924 году. Отец настаивал, чтобы сын остался в Вологде и пошёл в семинарию, но Шаламов отказался и уехал в Москву, устроившись дубильщиком на Кунцевский кожевенный завод.
Вопрос о высшем образовании был для семьи болезненным и почти безнадёжным: сыну священника «командировку» в вуз дать не могли. Именно это столкновение двух миров — старого интеллигентского и нового советского — выразилось в одной из самых экспрессивных сцен «Четвёртой Вологды»:
«Отец (прим. будучи уже слепым после смерти одного из братьев Варлама Тихоновича) решил добиться приема у заведующего роно – того учреждения, которое занималось выдачей таких документов (командировок в вуз). Я записался на прием к тогдашнему заведующему роно товарищу Ежкину. В жизни я не забуду этот визит.
Комната роно была на втором этаже присутственных мест. Ежкин принял нас стоя, сам не садясь и не сажая нас. Отец держался за мое плечо, чтоб не ошибиться – в каком направлении ему говорить, и изложил просьбу.
– Вот мой сын кончил среднюю школу. Ему не дают поступить в высшее учебное заведение, лгут в школе – из-за какой-то мести старой.
Товарищ Ежкин был возмущен до глубины души такой наглой просьбой: «Поп в кабинете!» Голос Ежкина звенел:
– Нет, ваш сын, гражданин Шаламов, не получит высшего образования. Поняли? Никто его в школе не обманывает. Поняли?
Отец молчал.
– Ну, а ты, – обратился заведующий роно ко мне. – Ты-то понял? Отцу твоему в гроб пора, а он еще обивает пороги, ходит, просит. Ты-то понял? Вот именно потому, что у тебя хорошие способности, – ты и не будешь учиться в высшем учебном заведении – в вузе советском.
И товарищ Ежкин сложил фигу и поднес ее к моим глазам.
– Это я ему фигу показываю, – разъяснил заведующий роно слепому, – чтоб вы тоже знали.
– Пойдем, папа, – сказал я и вывел отца в коридор.
Всю дорогу отец молчал и вообще больше со мной не говорил на эту тему, не давал никаких советов насчет моего высшего образования».
19 февраля 1929 года Шаламов был арестован в засаде в одной из подпольных типографий Московского университета. К этому времени он был уже отчислен из университета по доносу однокурсника «за сокрытие социального происхождения». Шаламов не был членом партии и даже комсомольцем. Он и члены «группы МГУ» занимались распространением «Завещания» Ленина — письма съезду партии, содержавшего резкую критику Сталина.
После освобождения в 1932 году Шаламов возвращается в Москву, работает в журналах, пишет стихи и рассказы. Однако в 1937 году следует второй арест — за «троцкистскую деятельность». На этот раз путь ведёт на Колыму. Десять лет лагерей, продлеваемых уже на месте. Показательно, что одним из пунктов обвинения стало признание Ивана Бунина великим русским писателем.
Шаламов был освобождён в 1951 году. До смерти Сталина работал фельдшером в Якутии, затем вернулся в Москву, но оказался отрезан от семьи. Ему не разрешили встретиться с дочерью, которой на тот момент было 18 лет и которую воспитывали как убеждённую коммунистку. Он не видел её с двух лет. Писатель уехал работать в Тверскую область, а затем до 1956 года жил в пригороде Москвы.
Именно в этот период, в середине 1950-х годов, он начинает писать «Колымские рассказы» — и будет работать над ними до начала 1970-х. Как человек с «лагерным прошлым» и репутацией «политически неблагонадёжного», Шаламов находился под постоянным надзором КГБ даже после реабилитации в 1956 году. Среди его друзей и соседей работал осведомитель, составлявший донесения о его «настроении».
Уже позже, в 1965 году, он жил один в маленькой квартире в Москве. Этот год был тяжёлым: раздор с женой, безденежье, отторжение литературного мира, в который он так и не вписался. Сергей Неклюдов писал: «В профессиональную, цеховую среду советской литературы, чванливую, косную, равнодушную, перегороженную разнообразными кастовыми барьерами, Варлам Тихонович входил с трудом… Он был очень некорпоративный человек, не желавший сливаться ни с какой группой. Он не хотел стоять ни с кем в одном ряду».
У Шаламова не было никого ближе чёрной кошки Мухи. Она жила у писателя до середины 1960-х годов. Однако в один из летних дней она вышла погулять и пропала. После долгих поисков Варлам Тихонович наткнулся на рабочих, стоявших у вырытой траншеи; те поведали ему, что нашли чёрную кошку мёртвой и зарыли тут же. Шаламов попросил выкопать Муху. Писатель забрал свою любимицу домой, попрощался с ней, вымыл и похоронил в другом месте. В письме Надежде Мандельштам он писал:
«Кошку мою Муху убили. Застрелили в голову. Открыто, в московских джунглях, застрелил какой-то генерал. На Западе там везде есть общества покровительства животным, есть налоги какие-то, взамен которых государство охраняет животных, — у нас же только смерть и убийство считаются делом чести, славы».
«Колымские рассказы» не издавались в Советском Союзе при жизни Шаламова. Принципиальным моментом для автора было издание книги в том виде, в котором она была написана. Не менее интересен и биографический аспект — отношение самого Шаламова к «тамиздату» «Колымских рассказов» за рубежом. В отличие от Солженицына или Евгении Гинзбург, которые вполне сознательно передавали свои воспоминания зарубежным издательствам, даже если для последующих публикаций требовалась существенная доработка, отношение Шаламова к «тамиздату» было по меньшей мере неоднозначным и даже негативным.
После прочтения «Колымских рассказов» можно прийти к мнению, что Шаламов разочарован во всём, что лагерный опыт очернил душу человека, но это не так: изменилось представление о жизни как о благе и счастье. Цитата:
«Принцип моего века, моего личного существования, всей жизни моей, вывод из моего личного опыта, правило, усвоенное этим опытом, может быть выражено в немногих словах. Сначала нужно возвратить пощёчины и только во вторую очередь — подаяния. Помнить зло раньше добра. Помнить всё хорошее — сто лет, а всё плохое — двести. Этим я и отличаюсь от всех русских гуманистов девятнадцатого и двадцатого века».
Первое, что встречает заключённого на Колыме, — холод. Он возникает раньше голода, раньше насилия и страха. В рассказе «Плотники» холод проникает дальше костей — до человеческой души. Это не метафора, а материальный процесс: при голоде и морозе мозг перестаёт получать питание, клетки «сохнут». Мороз, который обращал слюну в лёд на лету, добирался и до человеческой души.
Единственное, что сохраняется в памяти в этих условиях, — ритм. Для Шаламова таким ритмом стали ранние стихи Бориса Пастернака. При всём своём тяжёлом характере он общался с Надеждой Мандельштам и Анной Ахматовой, сознательно держался в стороне от оттепельных иллюзий и находился в постоянных конфликтах с Союзом писателей и редакторами. Из прозы ценил Андрея Белого и Марселя Пруста, из поэтов — Осипа Мандельштама и Александра Блока.
Отдельной значимой темой в «Колымских рассказах» были блатари и их место в лагере. В рассказе «Красный крест» Шаламов отдельно описывает эту касту:
«Неисчислимы злодеяния воров в лагере. Несчастные люди — работяги, у которых вор забирает последнюю тряпку, отнимает последние деньги, и работяга боится пожаловаться, ибо видит, что вор сильнее начальства. Работягу бьет вор и заставляет его работать — десятки тысяч людей забиты ворами насмерть. Сотни тысяч людей, побывавших в заключении, растлены воровской идеологией и перестали быть людьми. Нечто блатное навсегда поселилось в их душах, воры, их мораль навсегда оставили в душе любого неизгладимый след. Груб и жесток начальник, лжив воспитатель, бессовестен врач, но все это пустяки по сравнению с растлевающей силой блатного мира. Те все-таки люди, и нет-нет да и проглянет в них человеческое. Блатные же — не люди».
С не меньшим презрением Шаламов относился и к интеллигенции, приписывающей себе особую «миссию». Он называл её ПЧ — «прогрессивное человечество», состоящее наполовину из глупцов, наполовину из доносчиков. При этом доставалось и другой стороне - Шаламов категорически отвергал чувство вины интеллигенции перед «простым народом», считая его ложным и морально опасным. В «Четвёртой Вологде» он писал:
«И пусть мне не “поют” о народе. Не “поют” о крестьянстве. Я знаю, что это такое. Пусть аферисты и дельцы не поют, что интеллигенция перед кем-то виновата. Интеллигенция ни перед кем не виновата. Дело обстоит как раз наоборот. Народ, если такое понятие существует, в неоплатном долгу перед своей интеллигенцией».
Шаламов считал своим долгом перед мёртвыми — написать, зафиксировать в памяти народа ужасающие события тех лет, а ещё более — показать ту тонкую грань, ту точку невозврата, после которой человек теряет человеческое. Даже малейший шаг назад, уступка совести в экстремальных условиях почти всегда означает потерю себя, уступку злу. Сегодня память о событиях тридцатых годов прошлого века как никогда актуальна, и расчеловечивание не зависит от политической конъюнктуры, главы государства или экономических фаз: оно здесь и сейчас висит над головой каждого домокловым мечом, готовым сорваться вниз когда угодно.
Литература Шаламова — это горькая прививка от ложных убеждений, от таких удобных формул, как «начальнику или государству виднее», «а меня это не касается, я политикой не интересуюсь» или «правильно, раз посадили — значит, есть за что».
«Так не бывает, да и опыт наш не нужен никому. Я пишу для того, чтобы люди знали, что пишутся такие рассказы, и сами решились на какой-либо достойный поступок».