Глава 1. Свадьба и тайна.
Велика и сурова русская земля, но есть в ней места, где время словно остановилось, где вековые ели подпирают свинцовое небо, а тишина густа, как топлёное молоко. В одной из таких глухих деревень, затерянной среди дремучих лесов и непроходимых болот, жили Лада и Еремей. Хозяйство у них было крепкое, дом — полная чаша, а гордость — две дочери-красавицы, как две капли воды похожие друг на друга, но с разным нравом. Старшую звали Марьяна — тихая, кроткая, с глазами цвета лесного озера. Младшую — Настасья. В ней кипел огонь: дерзкая, своенравная, с губами алыми и смехом звонким, как весенняя капель.
Сосватали Марьяну за Илью, сына местного кузнеца. Илья был парень видный: кудри русые, плечи широкие от работы с молотом, а взгляд прямой и честный. Свадьбу гуляли три дня и три ночи. Вся деревня пела, плясала и пила горькую брагу из деревянных кружек. Казалось, счастью не будет конца.
Но счастье — птица пугливая. На исходе третьего дня, когда гости уже разошлись по домам, а в избе молодых остались лишь они да младшая сестра, Илья помрачнел. Он долго смотрел в окно на бледный диск луны, тяжело вздыхая.
— Что кручинишься, сокол мой ясный? — ласково спросила Марьяна, подходя к мужу и кладя руку ему на плечо. Её голос был мягок, как пух лебяжий.
Илья вздрогнул и обернулся. В его глазах плескался первобытный ужас.
— Марьянушка... Жена моя... — он взял её руки в свои огромные ладони. Они были горячими и дрожали. — Должен я тебе тайну страшную открыть. Не хотел до свадьбы пугать, да иначе нельзя.
Марьяна побледнела. Она села на лавку у печи, не выпуская его рук.
— Говори, Илюша. Что за беда?
Кузнец опустился перед ней на колени. В избе стало душно от запаха трав и смолы.
— Я... я не человек в ночи полнолуния. Проклятие на мне лежит старое. Как луна полная взойдёт над лесом — теряю я разум свой человеческий. Превращаюсь я в зверя лютого, в волка огромного. Себя не помню, что творю — не ведаю.
Марьяна ахнула и прижала ладонь ко рту.
— Господи... Да как же так? Ты же... ты же не виноват!
Илья сжал её пальцы до боли.
— Не виноват! Но страх меня гложет лютый. Боюсь я за тебя пуще смерти! — он говорил горячо, сбивчиво. — Запомни мои слова накрепко: как только луна взойдёт полная — двери запирай на все засовы. Окна ставнями закрой. На стук мой не отвечай! На мольбы мои человеческим голосом — не верь! Это морок лесной. До первых петухов или пока луна не спрячется — глаз не открывай! Что бы ты ни услышала за дверью — вой ли страшный али плач детский — не открывай! Убью я тебя и сам того не вспомню!
Марьяна слушала его, и сердце её сжималось от любви и жалости.
— Я вылечу тебя, Илюшенька. Любовью своей излечу. Я буду ждать тебя каждую ночь.
Илья покачал головой:
— Нет. Не смей ждать. Это верная погибель твоя будет.
В этот момент скрипнула половица у двери. В горницу заглянула Настасья. Лицо её было белым как мел.
— Слыхала я всё... — прошептала она одними губами.
Илья вскочил на ноги:
— Настасья! Ты... ты никому не сказывай! Сгубишь ты меня!
Но Настасья лишь усмехнулась недобро:
— А мне-то что? Мне-то какая печаль? Живите как знаете.
Она развернулась и вышла в сени, но в глазах её зажёгся недобрый огонь. Давно она заглядывалась на Илью-кузнеца, давно мечтала о нём ночами тёмными. А тут такая удача: муж сестры сам себя запирает в клетку каждый месяц.
Глава 2. Тени в лесу.
Шли годы. Марьяна понесла под сердцем дитя. Илья продолжал работать в кузнице: ковал подковы для коней княжеских (хоть и деревня глухая была), чинил плуги да серпы. Но с каждым месяцем он становился всё мрачнее.
Наступила осень. Лес стоял багряно-золотой, но воздух уже пах прелью и скорыми холодами.
В ночь полнолуния Илья ушёл из дома задолго до заката. Он поцеловал спящую жену в лоб и вышел во двор, плотно притворив за собой дверь тяжёлым засовом.
Марьяна проснулась от скрипа петель. Луна висела над крышей огромным серебряным блюдцем. Она слышала протяжный вой, от которого стыла кровь в жилах. Это был не просто волчий вой — это был плач души человеческой, запертой в звериной шкуре.
Марьяна делала всё так, как велел муж: затыкала уши воском (как учила бабка-знахарка), прятала голову под подушку и шептала молитвы Богородице за спасение души Ильи и нерождённого младенца.
В эту ночь Настасья тоже не спала. Она сидела у окна своей светёлки и смотрела на луну с ненавистью и вожделением одновременно. «Почему ей всё? Красавец-муж? Дитя? А мне что? В девках вековать?» — думала она.
Она видела из окна, как Илья скрылся в чаще леса за околицей деревни. «Уйдёт далеко», — решила Настасья и начала действовать.
Накинув на плечи старый платок матери, она выскользнула из дома через чёрный ход, чтобы не разбудить родителей спящих глубоким сном после тяжёлого дня в поле.
Марьяну разбудил тихий стук в дверь. Она резко села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. «Илья? Нет... Он же ушёл». Она прислушалась к вою за окном — он доносился издалека, со стороны Чёрного болота.
Стук повторился — настойчивый, но тихий.
— Марьянка! Сестрица! Открывай! Беда случилась! — раздался знакомый голос Настасьи из-за двери.
Марьяна замерла. «Беда? С Настасьей?». Она вспомнила строгий наказ мужа: «На стуки не отвечай». Но это же сестра родная! А вдруг правда что-то случилось?
— Настенька? Ты чего? Что стряслось-то? — крикнула Марьяна через дверь, но с места не сдвинулась.
Настасья за дверью зарыдала навзрыд:
— Ой, горе-то какое! На поляне близ старой сосны... Охотник Василий подстрелил его! По ошибке кажется... Лежит там Илья твой! Весь в крови!
У Марьяны потемнело в глазах. Ребёнок внутри неё беспокойно шевельнулся от материнского ужаса.
«Лежит там... Весь в крови...» Эти слова били по голове молотом кузнечным. Она забыла всё: наказ мужа, страх перед зверем... Осталась только одна мысль: «Он ранен! Он умирает там один!».
Марьяна метнулась к двери трясущимися руками. Отодвинула засов так тихо, как только могла (чтобы зверь лесной не услышал), приоткрыла дверь на щёлочку и выглянула наружу.
Ночь стояла непроглядная. Ветер гудел в верхушках сосен так низко над землёй, что казалось — это сами деревья качаются у самого порога. На крыльце стояла фигура сестры.
— Где он? Говори толком! — прошептала Марьяна хрипло.
Настасья махнула рукой куда-то в сторону леса:
— Там он! У сосны старой! Беги скорее!
Марьяна колебалась лишь секунду дольше положенного. Она схватила старый тулуп мужа с крючка у двери и выбежала на крыльцо босиком по холодной росе.
Настасья тут же юркнула мимо неё в избу, захлопнув дверь за спиной сестры с громким стуком.
Марьяна даже не обернулась на этот звук. Она бежала через огороды к лесу так быстро, как только позволял её тяжёлый живот. Ноги путались в мокрой траве, дыхание сбивалось с хрипом.
Она вбежала под сень деревьев. Здесь было ещё темнее. Луна едва пробивалась сквозь плотный шатёр еловых лап. Марьяна остановилась на поляне у старой сосны-великана с чёрной корой-чешуёй.
Тишина была оглушающей после шума ветра на открытом месте.
— Илья! Илюшенька! Ты здесь? — позвала она дрожащим голосом.
Ответом ей был лишь шелест листвы под ногами да далёкий волчий вой со стороны болота — тот самый вой её мужа-оборотня.
Марьяна заметалась по поляне туда-сюда:
— Где же ты? Настасья сказала...
Внезапно она замерла как вкопанная. Холодок пробежал по спине между лопаток не от ветра лесной чащи. Она почувствовала чужой взгляд на себе. Тяжёлый, голодный взгляд зверя из темноты за спиной.
Марьяна медленно-медленно повернула голову назад...
Из непроглядной тени деревьев выступила огромная тень на двух лапах. В лунном свете блеснули два жёлтых глаза с вертикальными зрачками и оскал острых клыков в пасти размером с человеческую голову.
Последнее, что услышала Марьяна перед тем, как тьма поглотила её сознание — это был не вой зверя из леса. Это был глухой утробный рык того зверя, что стоял прямо за её спиной во плоти её собственного мужа Ильи...
Глава 3. Эхо вины.
Наутро деревню огласил страшный крик - нашли истерзанное тело Марьяны прямо у корней старой сосны на поляне Чёртова Лога (так прозвали это место после трагедии). Живот её был вспорот страшными когтями...
Илья нашёл её первым по следам босых ног через росу. Он упал перед телом жены на колени и выл так страшно и надрывно, что даже самые суровые мужики отводили глаза и крестились тайком от такого горя нечеловеческого.
Он проклинал себя последними словами:
— Это я... Я убил её! Я убил свою любовь! Своё дитя нерождённое!
Он бил себя кулаками по голове до крови, рвал волосы на себе:
— Почему я не запер дверь снаружи?! Почему оставил ей лазейку?! Я же знал... Знал!
Решили люди списать всё на стаю волков лютых, что той ночью выла особенно страшно у окраины деревни. «Зверь дикий виноват», — шептались бабы у колодца, жалея молодого вдовца с безумными глазами.
А Настасья времени даром не теряла. Она стала главной утешительницей Ильи-калеки. В душе его разбитой была пуста после потери жены. Он пил горькую неделю без продыху, горевал так, что казалось душа его покинула тело оставив лишь оболочку ходячую. И вот тут-то Настасья и подсуетилась. Она приходила каждый вечер, приносила квашеную капусту да пироги, причитала над ним, гладила по плечу, а сама всё ближе придвигалась да ниже наклонилась, когда он пьяный плакал ей в колени.
Однажды вечером, она подлила ему лишку хмельного мёда собственного приготовления (говорили бабы, что травы она туда кладёт приворотные). Илья уснул прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки, а проснулся уже утром голый в постели Настасью.
Она сидела рядом вся зарёванная, волосы распущены по плечам, а глаза красные, но смотрят победно:
— Обесчестил ты меня Илья Петрович! Что ж теперь делать будем? Жениться тебе придётся!
Илья смотрел на неё мутным взглядом ничего не понимая, а потом память вернулась к нему ударив обухом топора. Он вспомнил всё: смерть Марьяны, своё горе, эту ночь пьяную... Он закрыл лицо руками:
— Господи... За что мне это?
Но делать было нечего, честь девичья поругала, дитё будет (а может уже есть). Через неделю сыграли вторую свадьбу. Ничуть не тише чем первую. Гуляли так же широко да весело. Деревня приняла новую хозяйку кузнеца, хоть и шептались старухи, что слишком уж быстро утешилась девка да ещё за сестриным мужем.
Только вот счастья семейного не случилось. С первого же дня совместной жизни стало твориться неладное.
Глава 4. Призрак прошлого.
Началось всё с малого: то смех почудится Настасье из пустой горницы, звонкий девичий смех, то шепот ночью прямо над ухом «Не ходи к нему... Не твой он». Настасья просыпалась в холодном поту, вскакивала, будила Илью, а он спросонья ничего не слышал, только ворчал да отворачивался к стенке.
А когда поняла Настасья, что понесла от Ильи, так совсем худо ей стало. Беременность тяжёлая была, токсикоз мучил, а тут ещё эти видения, Стала она ночами не спать, сидела у лучины, тряслась всем телом, всё Марьянку свою покойную видела. То та стоит у окна, смотрит молча, то проходит сквозь стену, прямо к их кровати подходит, протягивает руки к животу Настасьиному.
Однажды ночью крик стоял такой что вся улица сбежалась к кузнице. Выскочил Илья во двор рубаху запахивая, а навстречу ему жена бежит белая как полотно волосы дыбом.
— Уйди прочь! Не трогай дитё моё! Уйди говорю!
Кричит она, а сама руками машет, словно отбивается от кого-то невидимого. А потом вдруг согнулась пополам, схватилась за живот да упала наземь.
Когда подняли её бабы да повели обратно в дом оказалось поздно. Выкидыш случился прямо там во дворе. Мальчик был. Говорили повитухи, что мёртвым родился или сама мать его задавила страхом своим да руками своими же.
После этого случая стали люди поговаривать, что умом тронулась Настасья на почве горя сестриного да своего собственного позора. И правда стала она совсем дурная. То песни поёт похоронный, то плачет навзрыд без причины, то ходит по деревне ищет кого-то глазами пустыми
А Илья... Илья окончательно замкнулся. Он почти перестал выходить из кузницы днём, а ночью запирался в отдельной клетки, которую сам себе построил глубоко в лесу подальше от людей, чтобы никому зла не причинить. Он чувствовал вину перед обеими сёстрами. Перед одной, мёртвой, чьё тело он растерзал когтями своими звериными и перед живой- чью жизнь он сломал своим проклятием.
Глава 5. Последний шаг.
Наступила зима лютая. Снега намело по самые крыши, сугробы стояли белые как стены неприступные. Ветры выли так, что трубы печные гудели. Стало холодно даже зверю лесном.
В один из таких студёных дней случилось непоправимое. У дома Лады и Еремея стоял старый покосившийся погреб. Был он глубокий ледяной. Мужики туда зимой лёд заготавливали да овощи хранили. Спускаться туда было страшно. Темно там было хоть глаз выколите.
Настасья зачем-то пошла туда днём, когда все были на работе или спали после обеда Сказали потом, что искала она солонину какую-то особенную для Ильи, чтобы порадовать мужа. Хотела вину свою загладить. Да только поскользнулась она на обледенелых ступеньках лестницы ведущей вниз. Упала спиной назад, ударилась головой о край верхней ступеньки да так и покатилась кубарем вниз в черноту ледяную.
Нашли её только к вечеру, когда хватились куда пропала. Искали всей деревней. Отец спустился первым, фонарь зажёг. Луч света выхватил из тьмы фигуру дочери, лежащую ничком на земляном полу погреба. Волосы её разметались по снегу, который намело через открытый люк. Глаза были широко открыты, но смотрели они не вверх, а куда-то вбок, словно провожали кого-то невидимого, кто уходил прочь по тёмному коридору погреба.
Когда перевернули тело, чтобы поднять его, увидели страшное. Лицо Настасьи было перекошено ужасом таким, какого живому человеку видеть не дано. А рот был раскрыт в беззвучном крике. Но самое жуткое было то, что губы её шевелились. Они шептали одно единственное слово, которое разобрали только самые близкие, наклонившись ухом к самым губам покойницы:
«Простила...»
Похоронили их рядом Марьяну и Настасью. Сестры легли бок о бок под одним холмиком покрытым белой простыней снега. Люди шептались, что неспроста это всё. Призрак Марьянки сестру свою непутёвую к себе забрал. Не простил ей того, что за Илью замуж пошла да ещё и дитё его выкинула. Говорили, что видела бабка Маланья как стояла Марьянка над могилой свежевырытой да рукой манила мол иди ко мне сестрица нечего тебе здесь делать среди живых ты теперь тоже моя...
А Илья... Илья пережил их ненадолго Говорят видели его последний раз весной, когда снег сошёл. Он стоял у могилы сестёр... долго стоял. Потом развернулся, пошёл к своей лесной клетки, снял с шеи тяжёлый серебряный крест, который носил со дня крещения, бросил его наземь да завыл так, что птицы с деревьев посыпались. А потом шагнул внутрь клети своей, запер дверь снаружи на огромный замок, который сам же выковал да поджёг клеть со всех четырёх углов. Молча стоял... Смотрел как пламя пожирает дерево зная, что выхода оттуда нет. И никто не посмел подойти близко пока всё не стихло. Только пепел остался серый да обгоревший замок кузнечный.
С тех пор прошло много лет. Изба кузнеца стоит заброшенная: крыша провалилась, окна пустыми глазницами смотрят на мир. Но иногда особенно в ночи полнолуние, когда ветер дует со стороны леса, люди слышат оттуда странные звуки, то ли плач чей-то, то ли смех тихий. А старики говорят, если подойти ночью к старой сосне, где нашли Марьяну, можно увидеть две тени женские, которые взявшись за руки танцуют при свете луны. Танцуют прощаясь друг с другом навсегда...