Синоним сверхъестественного, неописуемого ужаса. Сновидец, мифотворец, визионер и поэт. Джентльмен из Провиденса и родоначальник тёмной фантастики в прозе. Все эти титулы достались ему уже после смерти. Сегодня Лавкрафта подняли на литературный Олимп, его гению отдали должное — тогда как при жизни ему сопутствовала лишь слава мастера хоррор-рассказа и короткие этапы успеха на поприще того, что тогда считали беллетристикой, да и то вперемешку с критикой и насмешками над стилем.
Интеллектуалы, любители зарубежной прозы, поклонники настольных и компьютерных игр, эрудиты и просто люди, интересующиеся тёмной стороной жизни, — вот кто стали глашатаями его судьбы и творчества. Сегодня трудно встретить человека, который ни разу не слышал его имя: книжные полки пестрят обложками, где то и дело мелькают извивающиеся щупальца и портреты неведомых чудовищ, а гики тащат с полок магазинов популярную настольную игру «Ужасы Аркхэма» и огромное количество дополнений к ней.
При жизни Лавкрафт публиковался в дешёвых pulp-журналах. Единственным исключением стал сборник «Зловещие рассказы», с которого начинали многие будущие мастера хоррора. О настоящей «большой литературе» и серьёзных тиражах говорить не приходилось. К примеру, за рассказ «Герберт Уэст — реаниматор» Лавкрафт получал по пять долларов за каждую из шести частей. Ему также не нравилось, что каждая часть по задумке издателя должна была завершаться «как захватывающий фильм» — формат «сериала» требовал драматического окончания, что шло вразрез с его стилем.
По природе застенчивый и старомодный, Лавкрафт никогда не пытался продвигать собственные произведения. Даже будучи почти нищим, он стеснялся коммерции, относился к деньгам с презрением и считал заработок писательством недостойным джентльмена. Он подрабатывал фриланс-корректором и редактором чужих текстов, но чаще делал это бесплатно.
Неспособный оставить письмо без ответа, Лавкрафт вёл обширную переписку и имел учеников, хотя сам так их не называл. В письмах к молодым авторам: Блоху, Белкнапу Лонгу — он оставался деликатным, скромным и внимательным. Для них он был другом, добрым и предупредительным, но никогда — властителем дум.
Модное сегодня выражение old-fashioned Лавкрафт воплотил ещё в детстве и не отрёкся от него до конца жизни. Он не просто вёл себя так, будто родился двумя веками раньше, — он окружал себя предметами XVIII века, а его проза, стихи и письма отличались неторопливой, старомодной манерой. Однако эта «старомодность» существовала не в вакууме — она была тесно связана с тем пространством, которое формировало его мировосприятие. Говард родился, прожил почти всю жизнь и умер в Провиденсе. Он воспринимал его не просто как родной город. В одном из поздних писем он говорит:
"Когда мне было три года, я ощущал странное волшебство и очарование (к которым, правда, примешивалась лёгкая тревога и чуточка страха) в старинных домах на почтенном холме Провиденса… Все эти веерообразные окошки над входными дверьми, перила вдоль лестниц и кирпичные дорожки в саду…"
Лавкрафт был заядлым путешественником и англофилом, всю жизнь мечтавшим о поездке в Европу. Но после смерти деда семья обеднела, и он так и не смог позволить себе этот вояж. Тем не менее потребность в расширении географии воплощалась в путешествиях по Новой Англии, которая стала основным «материалом» его мифологии. Один из самых «старых» штатов региона с потрясающей атмосферой — Массачусетс — лёг в основу вымышленных мест его творчества: Иннсмута, Данвича и Аркхэма. Примечательно, что в рассказах Лавкрафта действие куда чаще происходит в Массачусетсе, нежели в Род-Айленде. К тому же с ужасами, творящимися в Род-Айленде, обычно удаётся покончить, тогда как в Массачусетсе страшные существа мучают людей на протяжении многих веков.
Если говорить о взглядах: Лавкрафт был убеждённым расистом и откровенным реакционером, восхвалял пуританские запреты и считал отвратительными любые открытые проявления эротики. Решительный противник коммерции, он презирал деньги, сомневался в демократии и называл прогресс иллюзией. Слово «свобода», столь дорогое американцам, вызывало у него лишь усталую усмешку.
Однако понять его творчество без понимания его мировоззрения невозможно — именно оно подспудно определяло то, как он видел «иное» и «чуждое» в своих произведениях. И всё же — при общем аристократическом презрении к человечеству — к конкретному человеку он относился с удивительной добротой. Его уникальная комбинация архаичности, аутсайдерства, эстетического пуризма и страха перед современностью сформировала особую художественную оптику.
Чего не найти в тексте Лавкрафта — так это денег и секса. Появление женских персонажей кажется чужеродным, а сюжеты концентрируются на неведомом, непостижимом ужасе. Его творчество строится на внутренней логике сновидения, нервозной чувствительности и космическом ужасе, где мир безразличен к человеку. Так работает логика сна — где долгое описание, пейзажи и любопытство героев позднее, словно в калейдоскопе, превращаются в шок и эмоциональную немощь.
Примером служит рассказ «Цвет из иных миров». Наем Гарднер, владелец фермы, сталкивается с загадочным метеоритом, и его поведение постепенно становится нестабильным под влиянием «цвета», странным сиянием заполонившего пространство фермы. Вторая часть рассказа похожа на видения человека с психическим расстройством: почва уходит из-под ног, а необъяснимое вводит героя в пограничное состояние сознания, от которого уже не оправиться.
Современники часто считали Лавкрафта эпигоном Эдгара По. Он и правда был аутсайдером — как По, — но не разделял романтико-мистических взглядов мэтра. Его первые знаменитые рассказы — «Дагон», «Алхимик» и «Склеп» несут на себе явный отпечаток этого влияния. Рассказ «Чужой» современники поначалу приняли за неизвестное затерявшееся произведение самого По, случайно обнаруженное спустя столетие. Но именно через эти ранние подражания Лавкрафт впервые начал вырабатывать свой язык страха, который впоследствии станет уникальным. В эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» он утверждает: страх неведомого — самый древний и сильный. Он не стремился писать поучительно или романтично, избегая «самодовольного оптимизма», который любят читатели.
Его критиковали за дилетантизм, за стремление к эффекту, за подражание другим авторам — не говоря уже о том, что жанр ужаса не пользовался популярностью и считался второсортным чтением. Однако, кем бы его ни называли, Лавкрафт остаётся амбассадором потустороннего и инфернального, свидетелем иной, тёмной цивилизации.
Бедность, неустроенность, смерть отца, а в сознательном возрасте — лучшего друга, психическая неустойчивость матери и постоянные стрессы подточили здоровье Лавкрафта. Он умер в больнице имени Джейн Браун в нищете, страдая от рака кишечника и недоедания. До последних дней он вёл дневник боли. Сегодня же его мифология продаётся миллионами копий, переносится в кино, игры и мерч. Его современными коллегами по популярности можно считать Дж. К. Роулинг, Стивена Кинга и Нила Геймана — но смог бы Лавкрафт проявить себя в современности?
Он никогда не хотел адаптировать стиль ради продаж. Верность убеждениям и преданность искусству, скорее всего, не позволили бы ему вписаться в формат продюсерских заготовок. Его реакция на мультикультурализм и прогресс была резкой: гуляя по родному Провиденсу, он с ужасом чурался изменений в городском ландшафте. Что уж говорить о недолгом пребывании в Нью-Йорке, где впервые — на улицах Бруклина, среди мигрантов — Лавкрафт в полной мере ощутил, каково такое соседство. Мотивы расовой неприязни особенно наглядно проявились в рассказе «Кошмар в Рэд-Хуке»:
«Отсюда, из этой морально и физически разлагающейся клоаки, к небу несутся самые изощрённые проклятия на более, чем сотне различных языков и диалектов. Бранясь на все лады и горланя грязные куплеты, по улицам шастают толпы подозрительного вида бродяг, а стоит случайно забредшему сюда прохожему скользнуть взглядом по окнам домов, как в них тут же гаснет свет и видневшиеся за стёклами смуглые, отмеченные печатью порока лица торопливо скрываются… По своей пестроте состав преступлений здесь не уступает этносу».
Но у истории нет сослагательного наклонения. Одно можно сказать точно: независимо от времени и перемен, настоящий джентльмен остаётся верен себе и своему стилю, создаёт собственный миф и отвоёвывает пространство творчества даже там, где, казалось бы, царит хаос. Лавкрафт не просто оставил наследие — он стал первопроходцем жанра, человеком, который не отделял литературу от собственной сущности и потому видел трещины в реальности раньше других.
Сегодня, когда страх стал всеохватывающим и почти тотальным, от него уже не укрыться: разве что спрятавшись во внутренней эмиграции или сбежав в собственные «заповедные места». Лавкрафт, тонкокожий и недоверчивый к современности, чувствовал её давящую поступь — и не питал иллюзий. А что остаётся нам? Либо, как героям его рассказов, поддаться року, либо, подобно беглецу из «Тени над Иннсмутом» — попытаться уйти прочь, понимая, что страх всё равно настигнет, потому что он часть нас самих.