От автора
Уважаемые читатели! В связи с тем, что в текст первой и второй главы были внесены изменения, а также для тех, кто только присоединился к этой истории, я публикую краткое содержание предыдущих событийредыдущих событий.
Глава 1. Ночь.
Илья Олегович Богатов — завхоз. Он просыпается среди ночи. Мысли о работе и о предстоящем субботнике не дают ему уснуть. Он вспоминает о странной директиве, полученной с самого верха: «навести порядок». Илья сомневается, что справится. Его главный антагонист — Маргарита Павловна, Железная Марго, секретарша и хранительница регламента, у которой свои представления о порядке. Мысли продолжают крутиться, мешая спать. Тогда Илья произносит своё первое магическое слово: «Нет». И мысли успокаиваются. И он проваливается в сон. В странный сон, в котором сам Комунадо сидит в белой тоге на самом верху, в Экклесиастерии (в зале заседаний), и наблюдает. Рядом сидит Илья. На нем тоже белая тога. Илья очень похож на Комунадо. Комунадо немного старше, но в туманном, размытом сне их не различить. Они ни чего не делают, просто сидят и наблюдают.
Глава 2. Утро.
По дороге на работу Илья, увидев необычного белого голубя, отклоняется от привычного маршрута и идёт вслед за ним. Голубь приводит его к белому к перекрёстку, где на его глазах девочка в белом платьице едва не попадает под машину. Илья, повинуясь безотчётному импульсу, выдыхает своё второе «Нет», в этот момент машина замирает как вкопанная. Девочка спасена.
---
Глава третья
ДНЕВНОЙ СОН
— …Голубь сделал круг, улетел к своему хозяину. А водитель тем временем с недоумением разглядывал передний бампер. Вроде бы на нём появилась небольшая вмятина. А может, ему просто показалось
Я закрыл блокнот и положил его на подоконник, рядом с Аспирином — белым как снег котом. Тот лениво щурился, глядя в окно на резвящихся в утреннем небе ворон, чьи чёрные тени иногда залетали в комнату.
— Ну как? — спросил я, подняв глаза.
За столом, прямо напротив окна, сидел Комунадо. Выглядел он совершенно обычно: простой серый костюм, спокойное лицо, руки сложены на коленях. А в кресле, закинув ногу на ногу, устроился Алексей Львов. Старомодный, но элегантный жилет, в руках — лист бумаги А4, исписанный моим мелким почерком.
— Замышлятельно, Илюха, просто замышлятельно! Но, не то, понимаешь, не то. — Львов подошёл к окну и присел на подоконник справа от меня. — И я чувствую, что ты сам это осознаёшь. Начнём с этого твоего «голубя-вестника». Это что за пошлость? Про белых голубей да про всяких птичек-колибри писано-переписано — у начинающих писателей этого пруд пруди.
Кот Аспирин, не открывая глаз от куралесящих серых бестий, издал звук, похожий на смешок:
— Мур-ра…
Ни я, ни Львов не обратили внимания на мурлыканье. Мы оба наблюдали, как тени скользят по полу.
— Илян, помнишь, как мы во дворе друг за друга горой стояли? — Алексей положил руку мне на плечо. — Видишь, даже тень у нас одна — двухголовая. И одна голова говорит другой горькую правду… Остановка машины силой мысли или силой слова — крутняк! Ну, прямо оригинальнейшая оригинальность, креатив высшей пробы. Да об этом ещё в прошлом веке все, кому не лень, написали. Что ты нового сказал? Где твой собственный, уникальный взгляд? И вообще, для чего ты это написал? Что хотел донести до читателя?
— Вся эта писанина, — лениво протянул Аспирин, — больше похожа на симптомы хронической графомании. Острая фаза. Резать к чертовой матери.
— Да уж, критиковать вы с Аспирином мастера, — голос у меня немного дрожал. — Возьми вот сам и напиши.
— Не напишу я ничего, у меня дара нет, а тебя вот одарили — не знаю за какие только заслуги. — Львов укоризненно посмотрел на Комунадо.
— Нет… Не буду я ничего писать… и порядок наводить не буду. Не хочу. И не могу! — Я перевёл взгляд с мелькающих теней, которые становились всё больше и больше, на Комунадо и выпалил уже почти криком: — Понимаешь… Не мо-гу!!
Комунадо, казалось, дремал. Он сидел в кресле совершенно неподвижно. Но я ощущал на себе его взгляд — пронизывающий насквозь, видящий все мои страхи и сомнения.
В комнате повисла пауза. Кот Аспирин зевнул. И вдруг Комунадо поднял руку. Все замерли. Даже воздух, казалось, застыл.
— Ты можешь, — произнёс он.
И на этих словах свет померк — будто кто-то выдернул вилку из розетки мира. Комната растворилась в темноте, а меня стало затягивать в огромную воронку, и от парализовавшего страха я, насколько мне хватило сил, заорал:
— Не-е-ет…
--
Полтора часа назад...
Голубь сделал круг, улетел к своему хозяину.
— Ну что, Тень, пойдём работать? Приключения, надеюсь, закончились?
Тень лежала неподвижно и всем своим видом показывала, что на работу ей наплевать. Она растеклась по асфальту, длинная, почти бесконечная в утреннем свете, и, казалось, говорила: «Работа? Ты серьёзно? После того, что мы только что сделали, надо бы дух хоть чуть-чуть перевести».
— Ну, наверное, ты права... — пробормотал я.
И тут в голову мне закралась та самая, крамольная мысль. Ох уж эти крамольные мысли! Кто их нам только нашёптывает? Откуда их только нам приносит — не иначе как из самых тёмных, запылённых углов подсознания. Они не приходят свыше, как те, знаковые, что я ловлю в синий блокнот. Нет. Эти — другие. Они поднимаются откуда-то снизу. Они замешаны не на свете и вдохновении, а на низких чувствах, желаниях и инстинктах. Они всегда сбивают нас с правильного направления, завлекают на неверный путь, суля комфорт и удовольствия. И куда они приводят в конце концов? К лени. К прозябанию. К дивану. К невыполненной директиве с самого верха.
— А не прогуляться ли мне до пирсов?.. На «наше место»? Всё равно уже сюда зарулил. До моря — рукой подать. Пара шагов осталась.
Тень в ответ даже не шевельнулась. Она просто лежала поперёк тротуара, как непреодолимое препятствие, как чёрная полоса, которая говорила: «Ну наконец-то. Ты меня услышал».
— Тень, ну что ты развалилась посреди дороги? Идём на море?
Она чуть заметно колыхнулась.
— Понятно, согласна. Тогда почапали. — Сказал я и почувствовал облегчение.
Море встретило нас запахом водорослей, криком чаек и той особенной, пронзительной тишиной, какая бывает только у воды. Но на этот раз я шёл не на общий пляж, не к людям. Я шёл на «наше место» — туда, где когда-то, в далёком детстве, мы с друзьями-мальчишками нашли убежище от всего мира.
Место это находилось у старого полуразрушенного пирса, на который просто так не попадёшь. Оно пряталось на территории заброшенных портовых складов, за покосившимся, но ещё целым забором с колючей проволокой. Чтобы попасть туда, надо было знать, где можно без труда перелезть. А ещё — пробраться сквозь огромную кучу из брёвен, сваленных когда-то на берегу да так и оставшихся лежать. Это был небольшой участок, покрытый крупным песком.
В глубине участка росло причудливое дерево. Оно было искривлённое, потому что когда-то, когда оно было молодым и гибким, его придавило бревном. Среди мальчишек это дерево считалось колдовским. Говорили, что от него можно подпитаться энергией, если, конечно, его об этом попросить.
Здесь когда-то компания пацанов во главе с Лёхой Львовым — тем самым, который теперь являлся мне во снах, — весело проводила время: купались, ныряли с пирса, играли в свои детские игры, грелись на солнышке, растянувшись на горячем песке.
Я скинул рубашку и сел спиной к дереву, прислонившись к его тёплой, нагретой солнцем коре. И вдруг почувствовал то, чего мне так не хватало все эти дни: спокойствие. Безмятежность. Лёгкость. Единение с морем, с солнцем, с этим старым деревом, с песком под ногами.
— Дай мне сил, — прошептал я, сам не зная, к кому обращаюсь. К дереву? К морю? К Тому, кто послал мне эту директиву? — Дай мне сил в сегодняшнем дне.
Я закрыл глаза. И сам не заметил, как заснул.
И мне приснился сон, который я рассказал в начале главы:
........ ........ ........ ....... ......... ........
— Ну как? — спросил я, подняв глаза.
За столом, прямо напротив окна, сидел Комунадо.
........ ........ ........ ....... ......... ........
— Ты можешь, — произнёс он.
И на этих словах свет померк — будто кто-то выдернул вилку из розетки мира. Комната растворилась в темноте, а меня стало затягивать в огромную воронку, и от парализовавшего страха я, насколько мне хватило сил, заорал:
— Не-е-ет…
Темнота, в которую я провалился после крика, была не пустой. Она была наполнена гулом, как будто где-то далеко работал огромный трансформатор. А потом перед глазами возникла поляна. Я сразу узнал её — это был наш парк. Тот самый, где рос старый тополь. Но теперь он выглядел иначе. Всё вокруг было размытым, колеблющимся, словно я смотрел на мир сквозь грязное стекло.
И в этой размытой, зыбкой реальности я увидел её. Маргариту Павловну. Она стояла у подножия тополя, опираясь на черенок старой метлы (я не мог понять, вижу я обычный садовый инвентарь, приготовленный для субботника, или древнее, почти ритуальное орудие), и смотрела прямо на меня. Но это была не та Железная Марго, которую я привык видеть в конторе. Её взгляд не был строгим и осуждающим. Он был тёплым, почти ласковым. И улыбка была мягкой, материнской.
— Илья, — произнесла она, и её голос прозвучал у меня в голове, минуя уши. — Хватит мучить себя. Ты же Богатов. А богатство, оно не только в деньгах. Оно в покое. В уверенности. В возможности просто жить, не думая о завтрашнем дне.
Она улыбнулась ещё шире и достала из кармана своего строгого пиджака банковскую карточку. Золотую. Та ярко блеснула в неверном свете этого сна.
— Это тебе, — сказала она почти интимно. — На цветы и букеты. И купи себе уже новые нормальные штаны, а то ходишь как оборванец.
— Ну же, возьми, — прошептала она и, наклонившись, аккуратно засунула золотую карточку под выступающий из земли корень тополя. — Пусть пока полежит здесь. Это наш с тобой маленький секрет.
Я хотел что-то ответить, но не мог произнести ни слова. Голос пропал. А Маргарита Павловна, напоследок подмигнув мне, начала отступать назад, в тень дерева, и та поглотила её, как живая. Поляна опустела. Только в корнях старого тополя что-то тускло поблёскивало.
---
Я открыл глаза. Песок подо мной был горячим, дерево за спиной — тёплым и надёжным. Море всё так же дышало у старого пирса, и чайки всё так же кричали над волнами, выясняя какие-то свои, вечные отношения. Сколько же я проспал? Минут двадцать? Полчаса? Солнце едва сдвинулось с места. Значит, недолго. Но мне показалось, что я отсутствовал целую вечность.
Слова Маргариты Павловны всё ещё звучали у меня в голове. «Хватит мучить себя. Ты же Богатов. А богатство, оно не только в деньгах. Оно в покое. В уверенности. В возможности просто жить, не думая о завтрашнем дне».
А ведь она права. Вот в чём дело. Я лежал на песке, смотрел в небо и думал: она права. Зачем мне вся эта суета? Зачем это бесконечное наведение порядка? Зачем противостояние с Железной Марго, если можно просто... не противостоять? Зачем ставить высокие цели, зачем пытаться быть героем, если геройство это — одна лишь головная боль и неблагодарная работа? Из-за всей этой суеты жизнь проходит мимо. А жизнь — вот она. В тёплом песке под спиной. В шуме прибоя. В возможности просто лежать и мечтать. О чём угодно. Хоть о чём.
Я закрыл глаза и попробовал представить себе эту самую банковскую карточку. Золотую. Ту, что блестела в корнях тополя. Интересно, а если бы она и правда там была? Если бы я проснулся, пошёл в парк, сунул руку под корень — и вытащил бы её? Настоящую? Сколько бы там было денег?
«Сколько мне надо для полного счастья?» — спросил я себя словами великого комбинатора. Миллион? Это даже не смешно. Двадцать миллионов? Ну, квартирка на окраине. Двести? Уже теплее. Двести пятьдесят миллионов — вот это была бы сумма. С ней уже можно начинать разговор. С ней можно было бы забыть про субботники, про директивы, про тополя. Снять домик у моря, купить лодку, сидеть на пирсе и записывать мысли в синий блокнот. Не для публикации, не для читателей, не для Коромыслова с его вечной тройкой — а для себя. Просто жить. Просто дышать. Просто быть.
Интересно, сколько же там на самом деле могло бы оказаться? Если, конечно, эта карточка существует в реальности, а не только в моём сне.
Я усмехнулся. Размечтался, Богатов. Размечтался.
Пора было вставать. Я поднялся с песка, отряхнул рубашку и в последний раз посмотрел на море. Оно было спокойным, почти безмятежным. Тень моя, короткая и чёткая в полуденном свете, стояла рядом и никуда не тянула. Она получила своё.
Я шёл на работу пешком, не торопясь. В голове крутилась одна-единственная мысль: я больше ничего не должен. Не должен наводить порядок. Не должен спиливать тополь. Не должен быть героем. Я просто буду жить. Как все. Как миллионы других людей, которые не получают директив с самого верха и не разговаривают со своими тенями.
Субботник уже начался, когда я подошёл к конторе. Я видел, как сотрудники с мётлами и граблями высыпали в парк. Видел Маргариту Павловну, которая стояла на крыльце и раздавала указания своим летучим обезьянам. Видел бригадира с бензопилой, который о чём-то с ней спорил. И я подумал: пусть. Пусть они всё делают сами. Я сегодня — в зрительном зале. Я просто пройду мимо, поднимусь к себе в кабинет и займусь наконец своим синим блокнотом. Без амбиций. Без претензий. Просто буду записывать то, что вижу.
Я уже взялся за ручку двери, как вдруг случайно поднял глаза.
На меня смотрела Оля.
Она стояла у входа в парк, с граблями в руках, в белом платье, и просто смотрела. Мы встретились взглядами. Всего на секунду. Может, на две. Она не сказала ни слова. Я не сказал ни слова. Но в этот миг всё моё решение, такое логичное и выстраданное, разлетелось вдребезги, и в моей голове прозвучало решительное:
— Нет.
Я отпустил ручку двери.
Я развернулся.
И пошёл к парку.
---