Зинаида Петровна, сухонькая женщина с острым взглядом, который не могли затуманить ни годы, ни очки с толстыми линзами, пересчитывала пакетики с пельменями в морозилке. Она готовилась к приезду Карины, своей двенадцатилетней внучки, с той особой, немного суетливой тщательностью, на которую способны только бабушки, живущие одиноко.
Три года назад Лиза, её дочь, выскочила замуж во второй раз, за перекупщика Тимура, и с тех пор всё в их семье покатилось куда-то не туда. Зинаида Петровна чуяла это нутром.
Она помнила прошлогодний случай, от которого у неё до сих пор начинало ломить в затылке. Тогда Лиза приехала одна, зареванная, и выпалила скороговоркой: «Мам, Тимур Карину ударил. По лицу, ладонью, представляешь? Она дерзить ему стала, уроки делать не хотела, а он не сдержался. Но он поклялся мне на Коране, что больше пальцем её не тронет. Для него это святое».
Зинаида Петровна охнула и спросила глухо: «И что, доча, ты продолжишь с ним жить?». Лиза тогда вспыхнула, закричала, что мать ничего не понимает в современной жизни, что у Тимура бизнес, что он обеспечивает их как никто другой. И что Карина сама виновата, что характер показывает. Зинаида Петровна слушала этот бред, и у неё перед глазами стояла не своенравная девочка-подросток, а маленькая Каришка, которая боялась грозы и бежала к бабушке в постель, если гремел гром.
В тот раз Лиза, выговорившись, быстро собралась и уехала, сославшись на дела. Зинаида Петровна осталась в своей двухкомнатной квартире с тревогой. Она пыталась расспрашивать внучку, когда та приезжала потом с матерью и этим Тимуром. Тот держался подчеркнуто галантно, называл её «мамой Зиной», привозил пакеты с продуктами, от которых у Зинаиды Петровны начиналась изжога.
Карина же сидела на диване, как натянутая струна – спина прямая, руки на коленях, лицо непроницаемое, без единой эмоции. Теперь Карина носила мешковатые толстовки с капюшоном и убирала свои шикарные каштановые волосы в тугой, некрасивый пучок на затылке, стянутый простой аптечной резинкой. Она почти не разговаривала, а на все вопросы отвечала односложно: «Да», «Нет», «Нормально». И эта «нормальность» резала Зинаиду Петровну без ножа, потому что пахло от неё не детскими шалостями и школьными проблемами, а глубоко запрятанным страхом.
И вот теперь всё должно было измениться. Лиза позвонила и деловым тоном сообщила, что они с Тимуром улетают в Турцию на десять дней, а Карину привезут к бабушке. Никаких «пожалуйста» или «спасибо», только сухая констатация факта.
Женщину это не обидело, а скорее обрадовало. Наконец-то у неё будет целая неделя, чтобы расколоть этот молчаливый орешек, в который превратилась её внучка. Она предвкушала долгие чайные посиделки, совместное приготовление вареников с вишней, может быть, даже просмотр старых фотографий, где Карина была еще маленькой, пухлощёкой и смешливой. Зинаида Петровна была уверена: без постоянного присмотра Тимура и без нервной, дерганой Лизы, которая вечно одергивает дочь, девочка оттает.
Машина Тимура – черный внедорожник, заляпанный грязью даже в сухую погоду, – подкатила к подъезду в четверг, в обед. Зинаида Петровна видела из окна кухни, как Лиза выскочила с переднего сиденья, взмахнув руками, и стала торопливо доставать с заднего сиденья небольшую спортивную сумку. Карина выбралась и стояла на тротуаре, глядя под ноги, пока её мать, нервно поглядывая на часы, тараторила что-то в окно машины Тимуру. Самого Тимура видно не было, только блестела его бритая макушка.
Через пару минут в прихожей раздался характерный звук поворачиваемого ключа, у Лизы был свой. Зинаида Петровна вышла в коридор, вытирая руки о кухонное полотенце, и тут же оказалась втянута в водоворот духов и суетливых объятий дочери.
– Мамуль, привет! Извини, у нас самолет в пять, пробки просто адские, еле успели, – Лиза чмокнула мать в щеку и подтолкнула Карину вперед, как будто представляя её заново. – Вот, принимай пассажира. Карина, веди себя хорошо, не дерзи бабушке, помогай по дому и не сиди в телефоне круглые сутки. Ты меня слышишь?
Карина кивнула и стянула с ног дешевые кеды на липучках. Раньше девочка требовала только брендовые кроссовки с шнурками и спорила до хрипоты, если ей предлагали что-то другое. Теперь же она равнодушно поставила их в угол, аккуратно, носки к стене, и стояла, ожидая дальнейших указаний.
– А что ж Тимур-то не зашел поздороваться? – нарочито громко спросила Зинаида Петровна, хотя ответ знала заранее.
– Ой, мам, некогда, – привычно затараторила Лиза, поправляя волосы. – Ладно, всё, я побежала, он сигналит уже. Отдыхайте, созвонимся, как прилетим, целую, пока-пока!
Дверь захлопнулась. Карина так и стояла в прихожей, маленькая и потерянная в своей бесформенной серой кофте с капюшоном, надвинутым почти на самый лоб. Зинаида Петровна, которая готовила целую речь о том, как она рада, как они здорово проведут время, вдруг поняла, что слова куда-то делись.
– Ну, давай раздевайся, мой руки и за стол, – скомандовала она нарочито бодрым голосом. – Я твои любимые щи со свежей капустой сварила, как ты любишь – густые, чтоб ложка стояла. И со сметаной. Ты же по-прежнему сметану в щи мешаешь, или уже нет?
– Мешаю, – тихо ответила Карина и сняла капюшон.
Зинаида Петровна ахнула про себя, но вида не подала, лишь крепче сжала зубы. Под капюшоном обнаружились волосы, стянутые не просто в пучок, а прямо-таки заплетенные в какую-то сложную, тугую косицу вокруг головы, которая делала лицо внучки неестественно вытянутым и строгим. Но страшнее была сама кожа на лице – серая, с каким-то нездоровым подкожным рисунком, как бывает от хронического недосыпа и постоянного стресса. Под глазами залегли фиолетовые тени, а в самих глазах, некогда ярко-васильковых, плескалась такая глубокая тоска, что Зинаиде Петровне захотелось немедленно перекрестить внучку и бежать в церковь ставить свечку. Никакого румянца, никакого детского любопытства – только выжженная степь.
Они сели обедать. Зинаида Петровна нарочно поставила на стол не простые тарелки, а свой старый фаянсовый сервиз с синими цветами по ободку, чтобы создать праздник. Она подкладывала внучке самые мясистые куски говядины, нарезала черного хлеба толстыми ломтями, налила компот в высокий бокал. Карина ела аккуратно, ложку держала правильно, не чавкала, но делала всё это механически, словно выполняла скучную, но обязательную работу. Молчание за столом было вымученным.
– Ну, рассказывай, как там твоя школа, – предприняла первую попытку Зинаида Петровна. – Четверть-то как закончила? У тебя по математике всегда было пять, я помню.
– Нормально, – отозвалась Карина, пережевывая хлеб. – Тройка вышла.
– Как тройка? – бабушка даже ложку отложила. – Ты же у нас гуманитарий, но математику всегда на твердую четверку знала.
– Я контрольную завалила, а учительница не дала переписать. Сказала, что я витаю в облаках и не слушаю, – Карина пожала плечами. – Исправлю в следующей четверти.
– А с девчонками как? С Соней, с Кристиной? На день рождения ходили к кому-нибудь в последнее время?
– Нет. Я больше с ними не общаюсь, – отрезала Карина и отодвинула тарелку. – Спасибо, ба, очень вкусно. Можно я пойду к себе, на лето задали много, я лучше сейчас начну.
Зинаида Петровна не стала удерживать. Она смотрела, как девочка, ссутулившись, уходит в комнату, и чувствовала, как внутри закипает бессильная ярость. Не та привычная стариковская ворчливость, а настоящая, черная злоба на Лизу, на этого Тимура, на саму жизнь, которая так изуродовала ребенка. Раньше Карину нельзя было вытащить из-за стола, она щебетала, как птичка, про все школьные интриги, про то, кто с кем дружит, кто кому написал в соцсетях, просила у бабушки совета, как помирить поссорившихся подружек.
Вечером она снова пошла в атаку. Заварила травяного чаю с мятой и мелиссой, нарезала яблочную пастилу, позвала Карину в зал смотреть семейный альбом. Это была тяжелая артиллерия, безотказный способ разговорить внучку. Они сели на диван, и Зинаида Петровна раскрыла плюшевый альбом с пожелтевшими фотографиями.
– Смотри, это ты в пять лет, на утреннике, помнишь? Снегурочка в детском саду номер пятьдесят два, – она показала на снимок, где Карина в серебристом платье и с короной на голове задорно улыбалась в камеру. – Ты тогда стих так громко читала, что все родители в зале плакали от умиления.
Карина мельком взглянула на фотографию, и уголок её рта едва заметно дернулся, но тут же замер.
– Не помню, – соврала она, и Зинаида Петровна знала, что это вранье. Она помнила, как они вместе учили этот стих на кухне, как Карина путала строки, а потом, победив, прыгала от радости.
– А это мы на море в Геленджике, тебе семь. Ты тогда в первый раз медузу увидела и разревелась от страха, а я тебя на руки взяла и в воду занесла, показала, что они не кусаются, – Зинаида Петровна перевернула страницу.
– Ба, а можно я пойду? Голова что-то разболелась, – Карина не смотрела на фотографии.
Зинаида Петровна решила, что пришло время надавить, иначе она так и не достучится до этого закрытого сердца. Она отложила альбом, взяла внучку за руку и заставила повернуться к себе.
– Кариша, посмотри на меня, – сказала она строго и одновременно просительно. – Я же вижу, что с тобой что-то не так. Ты не улыбаешься, вздрагиваешь от каждого шороха, твои подруги куда-то испарились, а от моих вопросов ты прячешься, как ёж. Я тебе не чужая, я твоя бабушка, я тебя с роддома забирала. Что происходит у вас дома?
– Всё нормально, ба, – голос внучки стал отстраненным.
– Карина, я не слепая и не глухая. Ты стала как тень. Может, Тимур тебя обижает? Ты знаешь, что мне можно всё рассказать, я пойму, я помогу, – Зинаида Петровна чувствовала, как от волнения у неё вспотели руки. – Он тебя бьет? Он кричит? Он что-то с тобой делает?
При слове «делает» Карина вздрогнула всем телом, как от удара электрическим током. Она резко выдернула свою руку из бабушкиной ладони и вскочила с дивана. Её глаза, которые она, наконец, подняла на бабушку, были полны слез. Это была не влажная поволока, а настоящие, тяжелые слезы, которые дрожали в глазах, увеличивая их до невероятных размеров. Карина смотрела на бабушку долю секунды, и в этом взгляде было столько боли! Девочка моргнула, и две крупные слезы скатились по щекам, но она быстро, почти зло смахнула их.
– Я же сказала – всё нормально, бабушка, – выговорила она странным, сдавленным голосом. – Не надо меня пытать. Я пойду спать, я очень устала.
И ушла, не попрощавшись, оставив Зинаиду Петровну в полной растерянности посреди зала с раскрытым альбомом на коленях. Тишина в квартире теперь не была мирной, она была наполнена каким-то невидимым, но осязаемым ужасом, который поселился в соседней комнате вместе с двенадцатилетней девочкой.
Зинаида Петровна не стала её догонять, потому что интуиция подсказывала – наскоком эту крепость не взять. Она пообещала себе, что завтра, с утра, начнет действовать иначе – мягче, хитрее, может быть, через какие-то общие занятия, через воспоминания. Главное – дать ей понять, что бабушка – это стена, за которую можно спрятаться от любой бури, даже если эта буря зовется отчимом Тимуром и сидит в соседней комнате их новой квартиры.
На следующее утро Зинаида Петровна проснулась в шесть, как привыкла за долгую жизнь, и пошла на кухню ставить тесто на оладьи. Она решила, что заманит внучку запахом свежей выпечки и корицы, и они вместе позавтракают, а потом пойдут гулять в парк Победы, куда Карина любила ходить в детстве кататься на каруселях. Но, проходя мимо комнаты внучки, она услышала странный, ритмичный звук – не то всхлипы, не то тяжелое дыхание. Зинаида Петровна осторожно приоткрыла дверь и заглянула в щель.
Карина сидела на кровати спиной к двери. Она уже не спала, но и не вставала. Девочка сидела, сгорбившись, и сосредоточенно, с каким-то остервенением, расчесывала свои волосы, а потом заплетала их в ту самую тугую, уродливую косицу вокруг головы. Зинаида Петровна замерла в дверях, не в силах оторвать взгляд от этой картины. Движения Карины были резкими, автоматическими, она туго стягивала пряди, и было видно, как на виске напрягается и белеет кожа. Это не было простое утреннее причесывание, это был какой-то ритуал, защитный механизм, попытка сделать себя как можно более незаметной, спрятать свою женственность, свою привлекательность.
В этот момент Зинаида Петровна вдруг с ужасающей ясностью поняла, что прошлогодний удар по лицу – это была вовсе не случайность, не «воспитательный момент», за который извинился Тимур. Это была только верхушка айсберга, и то, что происходит под водой, девочка прячет так глубоко, что сама, наверное, мечтает об этом забыть. И эти серые толстовки и полный разрыв с подругами – всё это было звеньями одной страшной цепи. Она тихо прикрыла дверь, прислонилась лбом к прохладному дверному косяку и прикрыла глаза, в которых закипали слезы. План «захватить внучку оладьями и парком» показался ей вдруг глупым и наивным лепетом перед лицом какой-то беды, размеры которой она даже не могла пока вообразить.
Она вернулась на кухню, но руки не слушались. Замесив тесто, она взяла свой старенький мобильник, нашла номер Лизы и нажала на вызов, хотя знала, что дочь в Турции и связь, скорее всего, отсутствует. Как и ожидалось, механический голос сообщил, что абонент недоступен. Тогда Зинаида Петровна, пересилив себя, набрала номер самого Тимура. Она ненавидела общаться с этим человеком, который всегда говорил слащаво и уважительно, но при этом смотрел наглыми глазами. Гудки шли один за другим. На десятом гудке трубку неожиданно сняли.
– Алло, мама Зина, – раздался довольный, чуть сонный голос Тимура, и на заднем плане слышалась какая-то восточная музыка. – Какими судьбами? У нас всё отлично, море, солнце, отдых для души и тела. Что-то с Кариной? Надеюсь, она не доставляет вам хлопот?
– Здравствуй, Тимур, – голос Зинаиды Петровны прозвучал холоднее, чем она хотела. – Дай-ка мне Лизу, разговор есть.
– Лизочка в душе, она немного утомилась после прогулки по набережной, – промурлыкал Тимур. – Вы ей что-то передайте, я всё в точности перескажу.
– Передай, что я хочу знать, какого лешего происходит с моей внучкой, – отчеканила Зинаида Петровна, решив идти ва-банк. – Ты год назад дал слово, что не тронешь её пальцем. Так я тебя спрашиваю, что ты сделал с ребенком, что она стала как перепуганная дворняга? Ты её снова бил?
В трубке повисло молчание. Музыка на заднем плане стала тише, видимо, Тимур отошел в сторону.
– Послушайте меня, мама Зина, – голос Тимура стал жестким, как наждак, и вся показная вежливость слетела, обнажив суть. – Вы сейчас находитесь в своей квартире, и у вас там своя кухня, свой телевизор и свои тараканы в голове. А в моей семье я устанавливаю правила. Карина девочка сложная, переходный возраст, гормоны, с матерью она не ладит, огрызается, ленится. Я её не бил, я её воспитывал. И если ваши старомодные методы воспитания подразумевают потакание капризам и лени, то это не значит, что я должен делать так же. У нас в доме дисциплина и уважение к старшим на первом месте. А девочка должна быть скромной, а не красить губы в десять лет и вешаться на шею пацанам во дворе. И мой вам совет: не лезьте в нашу семью. Отдыхайте и не накручивайте ребенка. Лизе я ничего передавать не буду, чтобы не портить ей отпуск. Узнаю, что вы мутите воду за моей спиной, – и внучку вы больше не увидите. Я вам это гарантирую.
В трубке раздались короткие гудки. Зинаида Петровна стояла посреди кухни, прижимая телефон к уху, и дрожала от гнева и осознания собственного бессилия. Это была прямая угроза, недвусмысленная и подлая. Он даже не отрицал, что бьет, он просто называл это «воспитанием», обставил с ног до головы своей убогой философией домостроя и спрятал под маской религиозного благочестия. И самое страшное было в том, что Лиза, её родная дочь, была на его стороне, позволяя этому упырю превращать ребенка в запуганное животное. Зинаида Петровна поняла, что сейчас она одна, с гранатой в руках, и чека уже сорвана. Тимур дал понять, что навещать бабушку для Карины может стать непозволительной роскошью.
Она выключила плиту под так и не начавшими жариться оладьями и решительно направилась в комнату внучки. На этот раз она не стала стучать, просто вошла и села на стул напротив кровати. Карина уже оделась. Увидев бабушку, она попыталась принять беспечный вид, но у неё плохо получалось.
– Я сейчас звонила Тимуру, – без предисловий начала Зинаида Петровна, глядя внучке прямо в глаза. – И он мне сказал, что ты девочка сложная, что тебя нужно воспитывать и что я не должна совать нос в ваши дела. А ещё он пригрозил, что запретит тебе приезжать ко мне, если я буду задавать вопросы.
Карина побледнела так, что стали видны голубые прожилки на висках. Она смотрела на бабушку с ужасом, как кролик на удава.
– Ты ему звонила? Зачем? Не надо было, ба, он теперь разозлится, он же сказал не жаловаться, – прошептала она, и от этих слов веяло таким животным страхом, что у Зинаиды Петровны перехватило дыхание.
– Так, значит, ты жалуешься? Значит, есть на что? – Зинаида Петровна не отступала, решив, что если она сейчас сломается, то потеряет внучку навсегда. – Я ничего не боюсь, Кариша. Я старый человек, меня запугать сложно. А тебя запугать, я вижу, получилось. Что он с тобой делает, когда мать не видит? Бьет по лицу, как в прошлый раз?
Карина молчала, стиснув зубы и раскачиваясь вперед-назад.
– Или хуже? – тихо, но очень внятно спросила Зинаида Петровна, чувствуя, как от собственного предположения её мутит. – Он трогает тебя, Карина? Он делает с тобой то, что мужчина не должен делать с ребенком? Поэтому носишь эти мешки? Поэтому заплетаешь волосы так, будто ты старуха?
Слова падали, как тяжелые камни в колодец. Карина перестала раскачиваться и замерла. В комнате стало невыносимо тихо, только с улицы доносился шум проезжающих машин. А потом девочка подняла на бабушку глаза, и в них не было слез. Это был взгляд не ребенка, а взрослой, смертельно уставшей женщины, которая больше не видит смысла лгать.
– Я не могу тебе рассказать, ба, – её голос был надтреснутым, как старый колокольчик. – Если я расскажу, мама не поверит, а он сказал, что выкинет её на улицу, как собаку. И меня выкинет. И тебе он что-то плохое сделает, я слышала, как он говорил по телефону. Ты не знаешь, какие у него друзья. Страшные люди. Он сказал, что если я хоть слово скажу, он заставит меня пожалеть о том дне, когда я родилась.
– Господи Иисусе, – выдохнула Зинаида Петровна и, не выдержав, перекрестилась. – Да что ж он за изверг такой? Что же он с тобой творит, дитя мое?
– Я не могу, ба. Не могу, – повторяла Карина, и её начало трясти, как в ознобе, хотя в комнате было тепло. – Он приходит по ночам, когда мама спит после своего снотворного. Он говорит, что это наша с ним тайна и что он учит меня быть настоящей женой, послушной и покорной. Он говорит, что мама меня не любит, а он любит, потому и строгий. Я пробовала закрываться в ванной, но он выбил замок. Я кричала один раз, так он меня за горло взял, сказал, что если я ещё раз подам голос, он меня в психушку сдаст, и там врачи мне будут уколы колоть, чтобы я овощем стала. Он всё может, ба, у него везде знакомые, его все боятся. И мама ему верит, она говорит, что он нас спас от нищеты, и что я должна ему в ноги кланяться каждый день.
Зинаида Петровна слушала этот страшный монолог, и весь мир сузился до размеров этой комнаты, до этой маленькой, трясущейся девочки, которая вываливала на неё, бабушку, такие куски грязи и боли, что уму было непостижимо, как можно такое пережить и не сойти с ума. Она хотела немедленно схватить Карину в охапку и бежать. Но понимала, что бежать некуда, и что этот подонок, и правда, может найти их где угодно.
– Я не отдам тебя ему, – твердо сказала Зинаида Петровна. – Пусть только попробует сунуться. У меня, слава Богу, связи постарше его уголовных дружков будут. У меня сосед, дядя Коля, бывший полковник милиции, он мне всю его подноготную за два дня поднимет. И врачи у нас другие есть, не те, что он купил, а настоящие, которые снимут все следы его художеств и дадут заключение. Я этого гада за решетку упеку, лично все пороги в прокуратуре обобью.
– Нет, бабушка, нет! – Карина вцепилась в бабушкину руку с неожиданной силой. – Он убьет маму! И тебя убьет! Ты не знаешь, он сумасшедший! У него в сейфе пистолет, я сама видела. Он по пьяни хвастался, что ему человека убить – что высморкаться.
– А мать знает про пистолет? – быстро спросила Зинаида Петровна.
– Знает. Она говорит, что это травмат и что для самообороны нужно, потому что бизнес опасный, – ответила Карина.
– Ну, значит, мать твоя либо дура набитая, либо соучастница, – с горечью констатировала Зинаида Петровна. – Но мы с тобой не будем сидеть и ждать, пока он тебя в следующий раз «воспитывать» придет. Слушай меня внимательно, внученька. Мы сделаем так. Ты сейчас поешь, а я пойду к дяде Коле на разведку. А когда мы всё узнаем про этого Тимура. Нам нужно вытащить из дома мать, понимаешь? Без неё мы не можем, она же твоя мать, она должна открыть глаза.
– Она не откроет, – обреченно покачала головой Карина. – Она ему в рот смотрит.
– А мы сделаем так, чтобы открыла. У нас другого выхода нет, – Зинаида Петровна обняла внучку и стала гладить её по голове, по этим ужасным, туго заплетенным волосам. – Ты, главное, пока молчи. И запомни: я тебя никогда не предам, слышишь? Я лучше сдохну, но ему тебя не отдам.
Весь день прошел в каком-то лихорадочном, тайном возбуждении. Бабушка и внучка больше не говорили на страшную тему прямо, но между ними уже протянулась невидимая нить заговора.
Зинаида Петровна сходила к соседу, полковнику Колязину, крепкому старику с прокуренными усами и зорким взглядом оперативника. Они долго сидели на его балконе, пили горький кофе без сахара и говорили тихо, чтобы не слышала его жена. Выслушав сбивчивый рассказ про угрозы, пистолет и изнас.илования, Колязин матюкнулся, швырнул окурок и сказал: «Зинаида, я завтра же пробью этого гада по всем своим старым каналам. А по ребенку – нужен медицинский осмотр, и срочно. У меня знакомая в детской больнице, завотделением гинекологии, она таких случаев навидалась». Зинаида Петровна кивала, запоминая каждое слово, и понимала, что обратного пути нет.
Потом, когда Тимур и Лиза вернулись из Турции – загорелые, навьюченные подарками и сладкой восточной ватой в головах, – началась самая опасная часть плана. Карина, следуя инструкции бабушки, надела маску пай-девочки: сидела дома, не спорила, ела, что дают, говорила тихо и учтиво. Тимур был подозрительно ласков, привез ей какой-то цветастый платок из шелка, который она с отвращением приняла и повязала на голову, спрятав волосы еще тщательнее. Лиза радовалась, что муж наконец-то нашел общий язык с её трудным подростком. Зинаида Петровна видела этот театр абсурда и едва сдерживалась, чтобы не вцепиться Тимуру в его холеную морду. Но она помнила наказ Колязина: «Никакой самодеятельности, работаем по факту».
Факты не заставили себя ждать. Колязин перезвонил через четыре дня и назначил встречу у себя в машине, старой «Волге». Глаза у полковника были красные и злые.
– Короче, Зина, дело дрянь, но мы его возьмем, – начал он без предисловий. – Этот твой Тимур – на самом деле Илья Рустамович Гафуров, судимость за разбой в девяностых, потом за хранение оружия, потом отсидка. Вышел, сменил имя, женился на твоей Лизе, потому что ему нужна прописка и статус примерного семьянина для прикрытия его нынешнего бизнеса. Он автоподставами занимается. Но это ещё цветочки. Я поднял дело о пропавшей девушке из Калуги, она работала на него и исчезла два года назад. И знаешь, что? Почти все, кто давал показания, упоминали, что он был к ней крайне «внимателен», а она часто ходила в синяках. А ещё моя знакомая из больницы готова нас принять завтра, но нужно привести девочку. Без осмотра мы не докажем его художества.
– Как я её приведу? – ахнула Зинаида Петровна. – Он же её из дома не выпускает одну, только в школу и обратно, и то отслеживает по геолокации.
– Придумай что-нибудь, – отрезал Колязин. – Скажи, что у тебя день рождения, что без неё праздник не начнется, на колени встань перед дочерью. Но завтра в десять утра вы должны быть у черного входа детской больницы. Я буду ждать.
Зинаида Петровна придумала. Она позвонила Лизе и, пересилив гордость, разрыдалась в трубку. Она говорила, что у неё началась депрессия, что она хотела собрать всех родных на свой юбилей, но боится, что не доживет, что Карина – единственная радость, и если ей не дадут внучку на пару часов, она, Зинаида, просто ляжет и помрет. Лиза, ошарашенная таким напором, растерялась и согласилась, но предупредила: «Тимур будет недоволен, так что ты, мам, чтобы к шести вечера Карина была дома, он хочет, чтобы она помогала ему с уборкой».
Забрав внучку из школы раньше времени, Зинаида Петровна повезла её не домой, а в больницу. Карина, узнав, куда и зачем они едут, сжалась в комок на заднем сиденье такси, но не протестовала. Она только спросила шепотом: «Он не узнает?». «Не узнает», – твердо пообещала бабушка, хотя внутри у неё всё дребезжало от страха. В больнице их встретила врач – немолодая женщина с удивительно добрыми глазами. Она не стала задавать лишних вопросов, только сказала Карине: «Пойдем, милая, мне нужно убедиться, что ты здорова. Это быстро и не страшно». Карина, бросив последний взгляд на бабушку, пошла за ней.
Сорок минут, проведенные в больничном коридоре, показались Зинаиде Петровне вечностью. Она сидела на холодной скамье и молилась, хоть и не очень умела это делать – просто твердила про себя: «Господи, не оставь, Господи, помоги, Господи, покарай эту сволочь». Наконец, врач вышла. Её лицо было бледным, а губы поджаты. Она присела рядом и, взяв Зинаиду Петровну за руку, сказала глухим, официальным голосом:
– Вы поймите, я не могу разглашать врачебную тайну, но то, что я увидела, – это ужасно. У девочки неоднократные следы насилия, застарелые и свежие. Её нужно срочно изолировать от того места, где она живет, и подключать психиатров, потому что у неё ПТСР в тяжелой форме. Я подготовлю заключение, и если вы решитесь, я лично пойду в суд.
Зинаида Петровна выслушала всё это, сжав зубы так, что скрипнула эмаль. Она обняла вышедшую следом Карину, которая выглядела испуганной, но одновременно сбросившей с плеч какую-то огромную ношу.
– Всё, девочка моя, больше ты туда не вернешься, – сказала она. – Я сейчас позвоню твоей матери, но встречаться будем не дома.
Она набрала Лизу и, преодолевая волнение, сказала, как могла спокойно:
– Лиза, у меня в квартире прорвало трубу, заливаем соседей. Мы сейчас у дяди Коли. Приезжай срочно, я тебе покажу масштаб бедствия, и нам надо решать вопрос с сантехником. Приезжай одна, а то Тимур опять разнервничается.
Лиза, которая патологически боялась коммунальных проблем и лишних трат, приехала через час. В квартиру полковника Колязина она вошла с круглыми от негодования глазами, но вместо лужи на полу увидела мать, сидящую на табурете, Карину с зареванным лицом и незнакомого пожилого мужчину, который представился полковником полиции в отставке. Дверь за Лизой закрылась, и Зинаида Петровна, глядя дочери в глаза, сказала:
– Никакого потопа нет. Зато есть настоящий ужас, который творится в твоем доме. Садись и слушай.
То, что началось дальше, было похоже на сцену из театра абсурда. Лиза сперва не верила, кричала, что мать выжила из ума, что Тимур золотой человек, а Карина всё выдумала, потому что невзлюбила отчима. Но когда Колязин сухим, казенным языком перечислил факты биографии Ильи Гафурова, когда на стол легли копии сводок и заявление от врача, когда Карина, глядя в пол, тихим, безжизненным голосом стала описывать то, что он с ней делал по ночам, Лиза сломалась. Сначала она побледнела, потом начала хватать ртом воздух, и наконец закричала животным криком, в котором смешались боль, ужас и стыд. Она сползла со стула на пол, колотила кулаками по ковру и выла:
– Я не знала! Мама, клянусь тебе, я не знала! Он сказал, что она его провоцирует, что она ненормальная, что её надо лечить! Я думала, он её просто воспитывает в строгости, я сама боялась ему перечить! Господи, что же я наделала!
Зинаида Петровна в эту минуту не чувствовала злорадства. Она подошла к дочери, подняла её за плечи и встряхнула.
– Заткни свою истерику! – рявкнула она так, что Лиза мигом затихла. – Свои слезы будешь лить потом, когда эта сво.лочь окажется за решеткой. Сейчас ты должна сделать выбор. Либо ты остаешься с ним и теряешь дочь, потому что я не позволю Карине больше ни дня находиться рядом с этим маньяком, либо ты помогаешь нам.
План Колязина сработал четко. Лиза, придавленная грузом вины, позвонила Тимуру и дрожащим голосом сказала, что у матери украли все деньги из квартиры, что вызвали полицию и что ему, Тимуру, нужно срочно приехать как главе семьи решать вопрос. Тот, в предвкушении скандала и возможности лишний раз унизить старуху, примчался уже через сорок минут на своем черном джипе. Он вошел в квартиру Зинаиды Петровны широким шагом, наглый и улыбающийся, но, увидев не заплаканных женщин, а двух оперативников в штатском и свою бледную падчерицу, стоящую за спиной у бабушки, всё понял.
– Ах ты, старая ведьма, – процедил он, глядя на Зинаиду Петровну, но не успел сделать и шага в её сторону, как Колязин ловким движением заломил ему руку за спину и прошептал на ухо, обдавая запахом табака:
– Илья Рустамович, вы арестованы. И не дергайтесь, пожалуйста, а то я вам по старой привычке еще и сотрясение мозга организую. Я человек пожилой, нервный.
Тимур рванулся, заматерился грязной бранью, стал кричать Лизе, что она предательница, что он её из-под земли достанет, но его быстро скрутили и вывели вон. Он продолжал орать в подъезде, но голос его звучал уже истерично, а не грозно. Вся его звериная сила исчезла, как только защелкнулись наручники.
Суд, на удивление, прошел быстро, хотя нервы вымотал всем. Заключение врача было неоспоримым, показания Карины, запротоколированные с участием детского психолога, чудовищными, а прошлое Ильи Гафурова довершило картину. Ему дали большой срок, и Зинаида Петровна знала, что из колонии он выйдет уже немощным стариком, если вообще выйдет.
Лиза после всего случившегося долго ходила как потерянная. Похудела, почернела, перестала краситься, словно переняла у дочери эстафету невидимости. Она продала квартиру, которая была куплена на деньги Тимура, и переехала жить к матери. Зинаида Петровна не упрекала её, видя, что сама жизнь наказала дочь почище любого суда. Карина постепенно, очень медленно оттаивала. Она больше не заплетала тугие косы, а постриглась коротко, под мальчика, заявив, что хочет чувствовать воздух кожей головы. Она снова начала рисовать, и на её рисунках больше не было черных, уродливых фигур с оскаленными зубами – она рисовала цветы, кошек и, почему-то, очень много моря, к которому они обязательно поедут следующим летом. Самым трудным было восстановить доверие между матерью и дочерью, и Зинаида Петровна понимала, что на это уйдут годы.
И только один раз, уже после приговора, когда Карина впервые за долгое время засмеялась, Зинаида Петровна вдруг зашла в ванную, закрыла дверь на щеколду и, наконец, заплакала сама. Но это были очищающие слезы, после которых дышится легче. Она умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало и сказала своему отражению: «Ничего, старая, не боись. Выдюжили». А из кухни уже доносился Каришин голос, зовущий её.