Зовут меня Сергей и я хочу рассказать историю о том, к чему меня привёл алкоголизм. Я был, если честно, почти уже не жилец. Работа – какая работа? Когда последний раз на работу ходил – и сам не вспомню. Жил в однушке, которую мне еще бабушка оставила. И за два года я эту однушку превратил в помойку. Не в фигуральном смысле, а в прямом. Бутылки под столом, на столе, в ванной, даже в духовке стояли – потому что в холодильнике уже еды не водилось, только закусь какая-то гнилая. Я пил водку, потом перешел на портвейн, потому что деньги кончились. А потом и на боярышник. Ты не смейся. Это не шутки. Когда организм требует спирта каждый час, тебе уже всё равно, что лить. Лишь бы градус был.
Началось всё с бессонницы. Самая страшная штука – это когда ты не спишь третьи сутки. Глаза открыты, а перед ними плывет такое, чего быть не может. Сначала я слышал музыку. Непонятную, как будто старый радиоприемник ловит волну между станциями. Шипение, обрывки песен, голоса. Я выключил всё в квартире, перерыл все провода – тишина. А в голове – оркестр. Это первый звоночек. Но кто ж на него обращает внимание, когда рука уже сама тянется к горлышку? Ты просто делаешь глоток, и музыка затихает на полчаса. А потом возвращается снова. И уже громче.
На четвертые сутки я проснулся в луже собственной мочи. Не на кровати, а на полу в коридоре. И понял, что не помню, как туда заполз. Ну, бывало такое. Я встал, пошатываясь, налил остатки портвейна в граненый стакан. И тут я заметил муху. Обычная муха, большая, зеленая. Она сидела на зеркале в прихожей. Ну сидит и сидит. Но я почему-то на нее залип минут на пять. А потом муха раскрыла рот. Не хоботок, а именно человеческий маленький ротик и сказала моим голосом: «Серёжа, а ты когда последний раз в зеркало смотрелся?» Я крепкий мужик, в драке бывал, но тут у меня ноги подкосились. Я сел на пол и просто вытаращился.
Дальше – больше. Муха улетела, а в комнате из стены начали вылезать черви. Толстые, розовые, как сосиски. Они ползли по обоям, и обои превращались в кожу. Я слышал, как они чавкают. Я закрыл глаза – всё равно видел. Я кричал – никто не пришел, потому что соседи уже привыкли, что у меня там веселье. Это и есть белая горячка. Белочка. Когда твой собственный мозг начинает показывать тебе кино ужасов на полный экран. И ты не можешь выключить. Потому что пульт – в руке, в которой вечно стакан.
Самое интересное случилось под утро. Я лежал на диване, вжавшись в спинку, потому что мне казалось, что под диваном кто-то дышит. Я боялся спустить ноги на пол. И тут дверь на кухню открылась сама собой. Скрипнула так знакомо, по-родному. И на пороге появился дед. Мой родной дед, Василий Кузьмич. Я его сразу узнал, хотя он умер лет десять назад. Цирроз печени, всё как полагается. Мы с ним, бывало, на рыбалку ходили, пили с утра до ночи. Учил меня, значит, жизни: «Серёга, мужик должен быть как дуб: крепкий и пьяный». Вот так он учил. Стоит мой дед в застиранной майке, в семейных трусах, босой. И лицо желтое, как пергамент. И смотрит не моргая.
Я заорал матом. Честно, я так испугался, что даже не выругался, а завыл по-собачьи. А дед подошел к столу, сел на табуретку, и она под ним не скрипнула. Потому что он ничего не весил. Он просто сел, сложил руки на груди и говорит: «Кончай орать, дурак. Я не мерещился тебе, я взаправду тут. Ну, насколько мертвый дед может быть взаправду». Я хотел перекреститься, но рука не поднялась – тряслась. А дед помолчал, потом вздохнул, и этот вздох был как ветер в пустой бутылке. Страшно так.
«Серега, – говорит он спокойно, даже устало. – Ты смотри на меня. Я ведь красивый был мужик, да? А во что превратился? В желтый скелет с животом. Ты думаешь, я по своей воле пришел? Меня послали. Там такие порядки. Если ты своей кровной линии можешь помочь – помогай. А то ты скоро ко мне. И не думай, что там райские кущи. Будешь, как я, по подвалам шастать, живых пугать, потому что мертвым тебя никто не примет. Допился, понимаешь?»
Я лежу и слушаю, и внутри меня всё переворачивается. Потому что он говорит правду. Я ведь не просто пью. Я уже месяц не ем нормально, только закусываю килькой в томате. У меня живот раздуло, как у беременного – это асцит, я потом в интернете прочитал. Ноги синие, потому что вены лопаются. А мне всего тридцать восемь. Тридцать восемь лет, а я выгляжу на шестьдесят. Дедушка мой, пока живой был, любил приговаривать: «Водка – она, сынок, умная: она дураков убирает». Я считал, что это шутка. А он серьёзно. Он так про себя говорил.
Я пытаюсь сказать: «Деда, да я брошу, да я завтра же, вот дождусь получки...» А дед как засмеется. Тихо так, страшно. «Получки, – говорит. – Ты на что получишь, если ты уже полгода как уволен? Ты забыл? Тебя вынесли с проходной под белы рученьки. Ты и это проспал. Ты всё проспал, Сергей. Жизнь проспал. Жена ушла, сын не звонит, мать померла, а ты даже на похороны не пришел, потому что в запое был. Я знаю, я видел. На том свете всё видно. Ты хуже меня стал. А я думал, хуже некуда».
Тут у меня что-то щелкнуло в голове. Потому что мать умерла на самом деле два года назад. И я не пришел. Я набрался, чтобы «смелости» набраться, и просто не доехал до кладбища. Автобус проехал мимо, а я сидел на заднем сиденье с поллитрой и плакал. Но даже тогда не слез. Остановился, значит, купил ещё и допился до чертиков. Я про это вспоминать не могу без содрогания. А дед сидит напротив и смотрит в самую душу. У него глаза были васильковые, как у меня. А сейчас они как два замерзших стекла. И он говорит самую главную вещь.
«Слушай меня, внук, – его голос стал твердым. – У тебя есть три дня. Нет, даже не три. Считай, что это утро – последнее. Если ты сегодня не выпьешь не глотка, а пойдешь в больницу, капельницы ставить – ты, может, выживешь. Если нет – через две недели ты мой сосед. Я тебе могилу присмотрел, хорошую, под березкой. Места много. Только ты еще молодой, не положено тебе туда. Давай, давай, собирай свои причиндалы. А главное – запомни: никто не бросит пить за тебя. Ни жена, ни дети, ни я, мертвый. Только ты сам. Хочешь жить – вставай. Не хочешь – доливай стакан. Он вон у тебя еще недопитый стоит на полу».
Я повернул голову. Там действительно стоял стакан. С каким-то мутным пойлом. И вот смотрю я на этот стакан, и рука тянется. Сама. Автоматически. Как к соске. И тут дед встает, подходит ко мне – а он ростом ниже был – и бьет меня по руке. Не больно, но так, что я дергаюсь. И сквозь его ладонь я вижу собственные коленки. Потому что он прозрачный стал. И говорит так тихо-тихо: «Выпей – и я каждый день к тебе приходить буду. Со всей своей бригадой. Всех, кого ты знал и кто от водки сдох, приведу. Будешь с ними чаи гонять. Хочешь?»
Я заплакал. Взрослый мужик, бородатый, вонючий, размазывал сопли по лицу. И сквозь слезы я увидел, как дед улыбнулся. Обычной своей улыбкой, какой помню из детства. Когда он мне щенка принес. И сказал: «Правильно, внук, плачь. Слезами грязь вымывают. А я пошел. Долго не могу тут быть, сил трачу много. Но я за тобой приглядываю. Не подведи, Серёга. Подними батьке рюмку на поминках, но не раньше чем через сорок лет, слышишь?»
И он исчез. Прямо на глазах. Просто растаял в утреннем свете. Я протер глаза – никого. Только муха на подоконнике сидит, лапки потирает. Но эта муха уже не говорила.
Я пролежал еще час. Не знаю, может, в бреду это всё было. Может, мозг на пожаре выдал картинку, чтобы спастись. Но знаешь что? Мне было всё равно. Реальное оно или нет – результат-то один. Я посмотрел на стакан, который валялся на полу. Я поднял его, рука тряслась так, что зубы стучали. И вылил это пойло в раковину. А потом смотрел, как розовая жидкость утекает в трубу, и чувствовал, что утекает вместе с ней что-то очень важное. Может, сама смерть.
Дальше было адски. Это тебе не «бросил и зажил». Я даже выходить боялся из дома. К вечеру меня скрутило так, что я катался по полу. Все мышцы болели, сердце колотилось как бешеное. Я пил воду, но меня тошнило обратно. Я лежал в душе под холодной водой и выл от ломки. Это была не ломка героиновая, алкогольная ломка – это когда организм буквально требует яда, потому что без него он сходит с ума. И тут я вспомнил деда. Не его слова даже, а его глаза. Такие спокойные и безнадежные. Я понял, что не хочу стать таким. Никогда.
На второй день я позвонил в скорую. Сказал правду: алкоголик, белая горячка, срывы. Приехали мужики, посмотрели на меня, сказали: «Живой? Живой. Поехали». В наркологии меня поставили на капельницы, откачали. Там же, в палате, я встретил дядьку Гришу. Он из запоев не вылезал двадцать лет. Он сидел на кровати и трясся. И тоже рассказывал про чертиков. Но у него был другой дед, который его бил. Кому что.
Я лежал и думал. Легко ли мне было? Нет. Я каждый час хотел сбежать и купить, потому что к вечеру ломка становилась невыносимой. Но я вспоминал стакан. И руку деда, сквозь которую были видны коленки. И я терпел. Через три дня меня выписали – не вылечили, конечно, а просто сняли острый психоз. И я вернулся в свою вонючую квартиру. Первым делом вынес все бутылки. Семь мусорных пакетов. Семь штук! Из одной комнаты! Некоторые с мутной жидкостью, в которой уже черви плавали. Живые черви, Серега. Я их вырастил в своей берлоге.
Мне помогал психотерапевт из районного диспансера. Хорошая тетка, Ирина Викторовна. Она спросила: «Что послужило толчком?» Я рассказал про деда. Она не засмеялась, сказала, что галлюцинации – это защита психики. Но потом добавила: «А может, и правда тебе с того света руку помощи протянули. Кто знает». Я не верю в мистику, но я и в деда тогда не верил. А он был.
Прошло три года. Да, я не пью три года. Это каждый день борьба. Каждый вечер, когда я иду мимо магазина, я слышу шепот: «Купи, ну одну, маленькую». Это не дед, это моя болезнь говорит. Но я научился ее слышать и не вестись. Я съехал из той халупы, снял нормальную квартиру. Нашел работу – сварщиком, кстати. Руки-то золотые всегда были. Сын начал звонить. Не сразу, через год. Сказал: «Пап, ты что, правда завязал?» Я сказал: «Правда». Он приехал. Мы сидели на кухне, я пил чай, он спрашивал про деда. Я рассказал. Он долго молчал, потом говорит: «А давай на могилу съездим?»
Съездили. Я положил на могилу Василия Кузьмича три гвоздики. Не рюмку, не хлеб с солью. Цветы. И постоял. Внутри было тихо и спокойно. Никаких голосов. Ветер шевелил траву, и мне показалось на секунду, что я слышу: «Молодец, Серёга». Или не показалось. Теперь уже неважно. Важно, что я жив. И я хочу пожить ещё лет сорок. Ради сына. Ради себя. Ради того, чтобы мой собственный внук не видел меня желтым призраком с мутным стаканом.
А ты, если пьешь – подумай сейчас. Хорошенько подумай. Не доводи до белочки. Потому что дед может прийти не к тебе. Может, ты ему не родня. И тогда твоим призраком станет какой-нибудь случайный алкаш с соседнего подъезда. И будет тебе объяснять, что пора завязывать. И не факт, что ты его послушаешь.
Материал носит художественный характер. Все совпадения с реальными людьми, событиями и организациями случайны.