В половине второго ночи 17 июля 1918 года охрана разбудила доктора и велела поднять всех: семью якобы перевозят в безопасное место, надо спуститься вниз. Доктор поверил, стал будить спящих, помогать одеться больному мальчику, носить вниз подушки. В подвале комендант зачитал бумагу о расстреле. Боткин стоял позади императора и машинально, по привычке успокаивать, произнёс буднично: «Значит, нас никуда не повезут». Через несколько минут он лежал на боку, опираясь на локоть, ещё живой после залпа. Его, по словам коменданта, «пришлось добивать».
Евгений Сергеевич Боткин. Этому человеку не раз придлагали уйти. Большевики давали ему свободу, должность, клинику в столице, рекомендации — только оставь обречённых и спасайся. Он отказывался каждый раз, и дело было не в монархических убеждениях. Он просто не умел бросать больного.
«Кого же и баловать, как не больных?»
За пятнадцать лет до подвала Ипатьевского дома доктор Боткин написал небольшую книгу с почти скандальным по тем временам названием — «Что значит „баловать“ больных?». В медицине той эпохи держали дистанцию: врач — научный авторитет, пациент — носитель симптома, а выслушивать жалобы «не по делу» считалось непрофессиональным. Боткин думал иначе.
«Кого же и баловать, казалось бы, как не больных, — так по-детски беспомощных и часто так по-детски милых? Если такой больной с доверием прибегнет к врачу и как духовнику принесёт ему все стоны своей души… а врач, чтобы „не баловать“ его, остановит его и, назначив лечение, отпустит, — не даст ли он этим голодному камень вместо хлеба?»
Будущих врачей он учил слушать: «Никогда не обрывайте больного, пусть он вам действительно всё расскажет, с самого начала… вам нужно умение слушать». Сначала больного надо услышать и только потом лечить — потому что страдание тела всегда связано со страданием души, а врач стоит рядом с больным почти как священник у исповеди.
Откуда в нём это — отдельная история, и начинается она с горя.
Сын знаменитого отца
Евгений Сергеевич Боткин родился 27 мая (8 июня) 1865 года в Царском Селе. Фамилия обязывала: его отец, Сергей Петрович Боткин, был величайшим русским терапевтом своего века, лейб-медиком Александра II и Александра III. Боткины происходили из купеческой династии, известной верой и благотворительностью. Брат Пётр вспоминал о Евгении: «Он был бесконечно добрым. Можно было бы сказать, что пришёл он в мир ради людей и для того, чтобы пожертвовать собой».
Образование Евгений получил основательное — домашнее, гимназия, физико-математический факультет университета. Но, сдав экзамены за первый курс, круто свернул и поступил в Военно-медицинскую академию. «Профессией своей он избрал медицину, — писал Пётр. — Это соответствовало его призванию: помогать, поддерживать в тяжёлую минуту, облегчать боль, исцелять без конца». В 1889-м он окончил академию лекарем с отличием, занимался иммунологией и болезнями крови, защитил диссертацию — оппонентом на защите был сам Иван Павлов, — стажировался в Гейдельберге и Берлине. Начинал, как когда-то завещал отец, с самых тяжёлых мест: Мариинская больница для бедных, общины сестёр милосердия, беднейшие из бедных. Лечить, как и отец, он был убеждён, надо не больной орган, а всего человека целиком.
Вера, пришедшая через утрату
В молодости Боткин не был религиозным человеком и сам потом честно об этом писал. Вера пришла к нему через горе — через самое страшное, что может случиться с родителем. В 1891 году двадцатипятилетний доктор женился на восемнадцатилетней Ольге Мануйловой, и семейная жизнь началась с катастрофы: умер их первенец, полугодовалый сынишка Серёжа.
«Среди нас было мало верующих. Если к делам врача присоединяется вера, то это по особой к нему милости Божией. Одним из таких счастливцев — путём тяжкого испытания, потери моего первенца, полугодовалого сыночка Серёжи, — оказался и я».
Запомните эту утрату. Через двадцать семь лет он сравнит себя с Авраамом, которого Бог просил принести в жертву сына. Потом у Боткиных родились ещё четверо: Дмитрий, Георгий, которого дома звали Юрой, Татьяна и Глеб.
Доброволец
В 1904 году началась Русско-японская война. Боткин — состоявшийся столичный врач, отец четверых детей, старшему десять, младшему четыре — уходит на фронт добровольцем. Не в тыловой госпиталь: он заведовал медицинской частью Красного Креста в действующей армии, постоянно бывал на передовой под огнём, лично заменял выбывших фельдшеров. За храбрость получил награды. С фронта писал жене письма, из которых потом вышла книга «Свет и тени Русско-японской войны».
«За себя я не боялся. Никогда ещё не ощущал в такой мере силу своей веры. Я был совершенно убеждён, что как ни велик риск, которому я подвергался, я не буду убит, если Бог того не пожелает».
Однажды при ночном обходе тяжелораненый солдат принял доктора за мать, обнял, стал целовать руки. «Поразительно было, что никто из страдальцев не жалуется, — писал Боткин, — никто не спрашивает: „За что, за что я страдаю?“ — как ропщут люди нашего круга». И там же, среди этих писем, стоит строка, которая сегодня звучит так тревожно: «Бедная, бедная Родина».
«Своей добротой Они сделали меня рабом Своим»
Книгу прочла императрица Александра Фёдоровна и увидела в авторе не просто грамотного медика. К тому же Боткин был специалистом по болезням крови, а наследник, цесаревич Алексей, страдал гемофилией — неизлечимой и смертельно опасной. В апреле 1908 года Николай II подписал указ: Боткин — лейб-медик Высочайшего двора. Так Евгений Сергеевич повторил путь отца.
Должность означала жизнь без выходных и отпусков, при монаршей семье круглосуточно. Главным пациентом стал Алексей: доктор просиживал у его постели ночи напролёт, когда мальчика мучили кровоизлияния, а облегчить боль было почти нечем. Однажды цесаревич написал ему записку по-французски: «Я Вас люблю всем своим маленьким сердцем!» Сам Боткин говорил о царской семье просто: «Своей добротой Они сделали меня рабом Своим до конца дней моих…» «Ваш брат для меня больше, чем друг, — сказал однажды Николай II Петру Боткину. — Он всё принимает близко к сердцу, что с нами случается».
Высокое положение его не изменило. «Боткин был известен своей сдержанностью, — вспоминал генерал Мосолов. — Никому из свиты не удалось узнать от него, чем больна государыня». За эту сдержанность и преданность он заплатил личным счастьем: из-за болезни Алексея и слабого здоровья императрицы доктор почти не бывал дома. После девятнадцати лет брака Ольга ушла — к учителю их собственных сыновей. Дети по своей воле остались с отцом.
Он мог уйти, но остался с ними
В феврале 1917 года рухнула монархия, 2 марта Николай II отрёкся, царскую семью арестовали. С этого момента Боткин был свободен: должность лейб-медика упразднили, жалованье платить перестали, императора больше не существовало. Ничто не обязывало его оставаться. Он остался добровольно и стал для узников посредником между ними и комиссарами, выпрашивая и отстаивая каждую их нужду. Когда семью решили везти в Тобольск, Боткин оказался среди тех немногих, кто поехал в ссылку сам.
В Тобольске он большую часть времени проводил с царской семьёй — лечил, преподавал детям русский язык и биологию. А ещё открыл бесплатную практику для горожан, и к лейб-медику самого императора потянулись крестьяне, солдаты охраны, рабочие, бабы с больными детьми. Тот, кто десятилетиями вращался среди научной и придворной элиты, теперь смиренно работал простым земским врачом «с добрым словом, с лаской», как и учил сам. Денег не брал — ему несли яйца, сало, молоко и крестили, уходя.
В Тобольск к нему смогли приехать дети — семнадцатилетние Глеб и Татьяна; старший, Дмитрий, к тому времени уже погиб на фронте Первой мировой. Несколько месяцев они обивали пороги, выпрашивая разрешение, и наконец семья снова была вместе: занавески на окнах, герань, запах щей. «Папулечка, а ведь нет ничего страшного в этой ссылке. Переживём и это», — сказала ему как-то вечером Таня. Доктор молча снял очки и стал протирать запотевшие стёкла.
«Как я могу совместить это со своей совестью?»
А потом ему снова предложили уйти. Об этом свидетельствуют сами большевики. Австриец Иоганн Мейер, перешедший на их сторону, передавал разговор почти дословно: «Слушайте, доктор, революционный штаб решил вас отпустить. Вы можете в Москве взять управление больницей или открыть собственную практику. Мы вам дадим рекомендации». Боткин отказался — и объяснил это словами, в которых нет ни слова о монархии:
«Я дал царю моё честное слово оставаться при нём. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не смогу оставить наследника. Как я могу совместить это со своей совестью?»
Он остался потому, что у него на руках был больной ребёнок-гемофилик, которого нельзя оставить без врача. В апреле 1918-го, когда императорскую семью решили перевезти в Екатеринбург, доктор снова вызвался ехать, оставив в Тобольске родных детей. Чекист Родзинский потом признавал: «Была мысль отделить от них всех… Боткину предлагали. Он заявил, что хочет разделить участь семьи. И отказался».
«В сущности, я уже умер»
За неделю до конца, 9 июля 1918 года, Боткин написал длинное письмо однокурснику по академии — последнее своё письмо, в котором сам спокойно подвёл итог.
«Не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь ещё писать… В сущности, я уже умер, умер для своих детей, для друзей, для дела. Надеждами себя не балую, иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза… Меня поддерживает убеждение, что претерпевший до конца спасётся».
И здесь утрата первенца возвращается — спустя двадцать семь лет:
«Если кому из нас к делам присоединялась и вера, то это уже по особой к нему милости Божьей. Это оправдывает и последнее моё решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына».
Человек, через смерть сына нашедший Бога, в конце пути сам, как Авраам, кладёт на алтарь своё отцовство — ради больного мальчика, которого нельзя оставить.
Подвал
В ночь с 16 на 17 июля их отвели в подвал Ипатьевского дома. Вместе с Романовыми погибли те, кто, как и Боткин, не пожелал их бросить, — повар Иван Харитонов, лакей Алоизий Трупп, горничная Анна Демидова. После залпа доктор остался жив, лежал на боку, опираясь на локоть, и его, по признанию Юровского, «пришлось добивать». Он умер так, как и жил, — рядом со своими пациентами.
Три слова на гербе
В 1981 году доктора Боткина прославила Русская Зарубежная Церковь, а 3 февраля 2016 года его причислили к лику святых для общецерковного почитания в России. День памяти — 17 июля.
За несколько лет до гибели Евгений Сергеевич получил титул потомственного дворянина и выбрал для герба девиз из трёх слов: «Верою, верностью, трудом». В них уместилась вся его жизнь — вера, пришедшая через горе; верность, которую он не нарушил ; и труд врача, не бросившего больного до последней секунды.
А его дети так и не дождались отца. Говорят, дочь Татьяна до старости вспоминала, как в Тобольске бежала за его пролёткой и кричала вслед одно слово.
Папуля.