За столом в расслабленной, чуть вальяжной позе сидит человек лет шестидесяти. Седые волосы небрежно зачёсаны назад, он курит сигарету, стряхивает пепел в стоящую напротив пепельницу. Поза не выдаёт ни капли напряжения. В комнате — убранство неказистого бедного быта двухтысячных; странными могут показаться только корешки книг с названиями на французском на деревянной книжной полке. По морщинам и общему виду можно понять, что человек, мягко скажем, повидал жизнь; во взгляде видны огонь и лёгкая ироничность. Самое завораживающее начинается, когда мы слышим интонации его речи, манеру говорить и тембр голоса. Таким голосом не отдают приказы и не мелют раболепно — это голос человека, который говорит тем, что понимает нутром.
Для слушателя, особенно неподготовленного, это загадка. В словах он передавал такое обилие дополнительных, очень тонких сведений, которые не отождествлялись с тем, о чём он формально говорил; часто это имело иронический характер. Рассказывая о промежутке своей юности среди вологодских ведьм, Евгений Всеволодович то и дело вворачивал в историю про чёрного петуха Матвея Иваныча, который был у старух «главным по географии», или про то, как ночью кикимора тащила его в воду и он воочию увидел русалку. Обыватель скажет: «Ну, это враньё или алкогольный делирий» — но, зная истории этих мест и особенный взгляд самого Адмирала на эту, так называемую, жизнь, уже и не так сомневаешься в происходящем. К тому же за каждой такой историей могут стоять вопросы вполне метафизического характера.
Вихри судьбы и казусы внешнего мира, кажется, не влияли на центр и основу его существования. Влияние ли это разума или интуиции непонятной природы? Был ли он рождён с этим или получил в дар от богов? Да, именно богов. Головин считал себя язычником — не в смысле родноверов и подобной чепухи; его язычество имело герметическое и эллинистическое происхождение. Неудивительно, что в плане взглядов ему ближе всего были неоплатоники, но он также часто цитировал схоластов — Фому Аквинского, Альберта Великого и Николая Кузанского. К христианству (в современном изводе он называл его «иудео-христианством») относился весьма прохладно, считая, что оно имеет мало общего с тем, как его понимали в Средневековье. Главное — многие принципы и догматы шли вразрез с его мировоззрением: к примеру, в одном из интервью он утверждал, что для язычника «смерти нет» — а если смерти в христианском понимании нет, то время, отведённое тебе, бесконечно. Это не христианская «жизнь — смерть — ничто», а другая логика бытия, в которой нет места спешке, мрачному мессианству и мучительным преодолениям. В религиозном опыте Головин признавал лишь крайний индивидуализм и приоритет личного опыта.
Читая книги Головина или слушая его голос, понимаешь, что ко всему внешнему нужно относиться как минимум крайне настороженно: любое движение внешнего мира к личности — или личности к внешнему миру — воспринимается как вредное и губительное для субтильного тела души.
«Мир нужно воспринимать как удар»
— максима как основа существования в сером и враждебном мире.
Сложно, да и нужно ли — давать развёрнутую биографию такого человека, как Е. В. Головин. Гениальный поэт, переводчик, писатель и бард, которого многие называют самым неформальным философом в России, — хотя о стройной системе взглядов здесь вряд ли уместно говорить. Известные нам события биографии то перекликаются между собой, то сбивают с толку противоположными фактами.
Родился он 26 августа 1938 года; родителей своих почти не помнил. Бабушка Берта Александровна Бабина-Невская в 18 лет была увлечена идеями анархистов и сделала попытку выстрелить в генерал-губернатора. Промахнулась. Позже она получит 25 лет сталинских лагерей: лесоповал, поселение, ссылки. Мать — актриса — бросила сына и его брата, позже умершего. Отец — «поэт-романтик» и друг Симонова — ушёл на фронт в 1941-м. Судьба его неизвестна, но, как говорил сам Головин, в 1942-м отец перешёл к немцам.
В 1943 году Женечку забрала в Москву родственница Юлия Исааковна Гершзон. Муж Юлии — Александр Исаакович — оказался большим человеком, директором московского часового завода. Экстерном окончив школу, Головин поступил на филологический факультет МГУ. Окончил ли — неизвестно, но впечатление о советском образовании составил рано: «Каждый, кто учился в советском институте, сталкивался с преподавателями сей дисциплины — мужчинами, одетыми навечно в серые, непристойно дешевые костюмы, и неприступными, неподвижнолицыми дамами без всяких признаков кокетливости или косметики. Таких мужчин не хочется приглашать кататься на чертовом колесе, к таким дамам не тянется порывистая рука».
Рано встав на тропу диссидентства, он оригинально «косил» от армии — явился в военкомат с банджо, пел и призывал военкома ближе познакомиться с американской культурой. Позднее познакомился с Мамлеевым и стал одним из лидеров южинского кружка. Вся жизнь Головина строилась на противопоставлении Selbst окружающему миру: всё внутреннее «Я» и вся духовная конституция человека были настроены против реальности, против серости советского бытия.
Неудивительно, что Головин был довольно асоциален для советской среды. Ещё в начале 1960-х он «пропил свой паспорт» и фактически всю жизнь, вплоть до конца 1990-х, прожил без этой красной книжицы. Он вёл жизнь «внутреннего эмигранта», и его презрение к совдепу было колоссальным. При этом в один ряд с диссидентами 1970-х его ставить нельзя: он был далёк от прославления западной социальной модели и не считал социалистическую систему приемлемой.
Существует даже иерархия советского мира из уст самого мэтра:
"Ниже всех — «шляпня», «инженерье», советская интеллигенция: у неё нет внутреннего бытия вообще, это бумажное изделие, смертельно мокнущее под дождём, разрываемое любым нервным порывом бытийных ветров.
Чуть выше — злые тролли: домохозяйки из коммуналок, подъездная угрюмая урла, ловкие поджарые алкаши, собравшиеся озябшим утром у ларька — эти несут в себе тёмное упругое бытие, готовое в любой момент рассыпаться звёздной агрессивностью против случайного объекта.
Далее — более утончённые агрессоры: духи, гоблины, профессиональные кляузники, сотрудники спецслужб («Орден голубых бриллиантов»), бодрые позднесоветские чудовища.
Выше всех — «извращённые ангелы»: воспалённо-метафизические души южинского шизоидного подполья с натянутой струной горнего духа, безжалостными безднами преступных трансцендентальных подозрений. К этой категории Головин причислял самого себя.
На вопрос коллеги «а кто стоит выше "извращённых ангелов"? — Головин, удивлённо подняв бровь, отвечал: «Как кто? Люди…"
Понять, как такой человек вырос в советском обществе и сформировал при этом колоссальную эрудицию в области западноевропейской герметической традиции и алхимии, зная при этом несколько европейских языков, — непросто. Как говорил сам Головин о происхождении Рембо: «Поэт может родиться где угодно, даже в таком провинциальном городке, как Шарлевиль». Видимо, так и вышло с Головиным — только вместо Шарлевиля серые советские пейзажи.
Из работ Головина известны пять книг эссе и лекций и огромное количество переводов. Неизвестно, какая часть его работ утеряна; некоторые записи и статьи всплывают до сих пор. По известным материалам можно начать расшифровывать его взгляды, а касались они в самом широком смысле двух тем: алхимии и поэзии. Первая затрагивала разные пласты культуры и метафизического знания: оппозицию мужского и женского, критику современного мира, мир языка и символов, герметическую традицию. Для углубления в эти темы нужна специфическая литература, которая в СССР массово не публиковалась. Но ещё студентом Головин попал в спецхран Ленинской библиотеки и познакомился с трудами Папюса, Ницше, Рене Генона и Юлиуса Эволы. Многих авторов он открывал для постсоветского читателя впервые — среди них Жан Рэ, Титус Буркхардт, алхимики Фулканелли и Эжен Канселье. По собственному признанию, именно Генон сформировал его мистическое мировоззрение, страсть к алхимии и презрение к современному миру.
Слово «поэзия» объединяющей нитью проходит через всю его жизнь и творчество. Помимо стихов собственного авторства есть радиоэфиры о поэтах Серебряного века — Блоке, Есенине, Гумилёве, Анненском, — где воочию можно услышать голос и интонации автора. Отдельно стоит сказать, как Евгений Всеволодович любил и ценил Рембо, описывая его как «воплощённый мятеж против современного мира». Наиболее ярко это выразилось в стихотворении «Ортанз», где он выводит на сцену маргинальность и совершенный гений Рембо, противопоставляя его остальным: даже французские мэтры стихосложения, по Головину, не дотягивают до такого уровня таланта.
Существует и занятная история о том, как в советское время Головин работал над сборником Рильке в издательстве «Искусство» (1971) — был критическим редактором и автором предисловия. Заскучав, он решил созорничать: написал по-немецки два письма, якобы самого Рильке, перевёл их на русский и в таком виде поместил в сборник. Советские германоведы впали в ступор и начали названивать Головину, пытаясь выяснить источник. Маститые литературоведы приняли письма за подлинные. Эжен отсылал вопрошающих по несуществующим адресам, тянул время. Наконец книга вышла, обман раскрылся, и поставившие свои громкие имена под сборником учёные были посрамлены как профаны. Чего добивался этим Головин? Фрондировал? Нет. Он просто презирал их всех — и высмеивал.
Покинул наш пласт бытия Евгений Всеволодович 29 октября 2010 года из-за тяжёлой болезни. Но для алхимика смерть — лишь трансформация духа. Наш бренный мир — только толкучка в коридоре, а смерть, как говорил сам Адмирал, — самая абстрактная вещь в мире. Для всех декадентов и денди, а также вечно проигрывающих авантюристов Евгений Всеволодович Головин оставил хороший запал — поэтический огонь и метафизические неуловимые истины, которых хватит на то, чтобы учиться плавать в сложной структуре бытия. Или, если уже утопленник, — не барахтаться, а спокойно, с полным осознанием и стоическим равнодушием принять злой рок, зная, что на суше будет только хуже.