Первый звонок был через две недели после свадьбы. Я досматривала во сне что-то хорошее – кажется, мы с Сашей сидели на берегу и молчали, и было тепло, и никуда не надо. Завибрировал телефон на тумбочке, Саша спросонья схватил трубку.
– Мам, ты чего? Восемь утра.
Я не слышала, что ему ответили, но он сел, прижал трубку плечом к уху и начал натягивать футболку. Лицо стало виноватым.
– Нет, мы не спим. То есть уже проснулись. Ну, почти.
Через минуту положил телефон и посмотрел на меня.
– Тань, мама ждёт нас к завтраку. К десяти.
– Саш, сегодня суббота. Единственный день, когда я могу поспать дольше семи.
– Ну потерпи, а? Позавтракаем и вернёмся. Это же мама.
Я поехала. Мы купили в супермаркете у дома коробку конфет – Саша сказал, с пустыми руками нельзя. Елена Викторовна встретила нас в халате, но уже накрашенная, и провела на кухню. На столе яичница с помидорами, сырники, нарезка – видно, что встала в шесть и с тех пор не присела.
– Доброе утро, молодёжь. Я уже и полы протёрла, и стирку запустила, а вы всё нежитесь. Садитесь, пока горячее.
Улыбалась, но таким тоном, что я сразу почувствовала себя ленивой двоечницей, которую вызвали к доске, а она не выучила урок.
За завтраком Елена Викторовна расспрашивала Сашу о работе, а меня – умею ли я печь блины 'не из блинной муки, а с содой и кипятком'. Я сказала, что умею, но пеку редко, после смены сил хватает только на яичницу или макароны. Она поджала губы: 'Ну, Сашенька у меня привык к домашней еде'.
Через два часа мы уехали. В машине я спросила:
– Она всегда так?
– Как?
– Звонит в восемь утра в выходной и говорит, что мы бездельники?
Саша пожал плечами:
– Она просто соскучилась. Это не со зла.
Я работала оператором склада в крупном интернет-магазине. Пять дней в неделю – с девяти до шести, по факту чаще до семи, перед праздниками до десяти. Весь день на ногах: принять товар, разнести по ячейкам, собрать заказы, отметить в системе, упаковать, отправить. Зимой на складе холодно, летом душно, и единственное, о чём я мечтала к пятнице, – лечь в десять вечера и проснуться без будильника. Хотя бы в полдесятого. Хотя бы раз в неделю.
Мы снимали однокомнатную квартиру на шестнадцатом этаже панельного дома в спальном районе. Ремонт простенький, но балкон застеклён, и из окна видно лесопарк. Когда только въехали, Саша сам повесил карнизы и прикрутил полки в ванной – мне нравилось это ощущение, что мы обустраиваем общее место, наш дом.
У Саши была мастерская по ремонту бытовой техники – небольшое помещение в полуподвале жилого дома неподалёку. Работал один и почти не отдыхал в выходные. Если у человека перестал работать холодильник, а в морозилке пельмени и фарш на неделю вперёд, он не станет ждать понедельника. Саша это понимал и часто выезжал по вызовам даже в воскресенье. Телефон у него был включён всегда, кроме тех моментов, когда он сам выключал звук – обычно в субботу утром, когда мы пытались отоспаться. Только вот его мать об этом знала и, если не могла дозвониться сыну, звонила мне.
Следующая суббота. Звонок в восемь ноль-ноль. Я знала, что так будет, и всё равно вздрогнула. Саша нащупал трубку с закрытыми глазами.
– Да, мам… Ну мы спим ещё. Десять утра вообще-то… Нет, не ночь, конечно. Ладно, давай.
Положил трубку, минуту лежал молча.
– Она сказала, что мы сами себя обкрадываем. Что утро – лучшее время, а мы его просыпаем.
– Саш, я встаю в шесть каждый будний день. – Я села и обхватила колени руками. – Я на складе прохожу по двенадцать километров за смену. У меня спина к пятнице отваливается. Я хочу спать. Один раз в неделю – просто спать, понимаешь?
– Понимаю. – Он потёр лицо ладонью. – Но что я ей скажу? Она обидится.
– Скажи, что мы приедем, но не к завтраку. К обеду, например.
– Она готовит завтрак с семи утра, Тань. Она ждёт.
В тот день мы снова поехали. И в следующую субботу тоже. И через одну.
Через два месяца я заметила, что по пятницам у меня начало портиться настроение. Ещё днём, когда я заканчивала смену и закрывала последнюю партию товара, внутри появлялось предчувствие – не громкое, но постоянное, фоном. Я знала, что завтра в восемь зазвонит телефон, и мы снова поедем через полгорода, и Елена Викторовна скажет что-нибудь про 'молодёжь', и Саша промолчит.
Иногда она звонила не только по субботам. Могла набрать в среду вечером и спросить, почему Саша не ответил на её сообщение в общем чате. Могла позвонить в воскресенье днём: 'Я тут купила нам отрез ткани на шторы, приезжайте посмотрите, пока я не отдала соседке'. И Саша ехал. Потому что мама ждёт. Потому что она старалась, искала, покупала. Потому что обидится.
Я пыталась понять Елену Викторовну. Она жила одна в трёхкомнатной квартире, которую они с мужем получили в девяностые, когда он работал на заводе. Муж умер, Саша вырос и съехал, и квартира стала слишком большой для одного человека. Елена Викторовна работала бухгалтером, в прошлом году вышла на пенсию, но осталась на полставки – говорила, что без работы с ума сойдёт в четырёх стенах. По вечерам смотрела кулинарные передачи, а по выходным ждала нас. Это был её ритуал, её способ оставаться нужной.
Я понимала это умом. Но тело требовало отдыха.
В середине декабря я взяла несколько выходных – приболела. Ничего серьёзного, решила просто отдохнуть дома, пила горячий чай и смотрела старые фильмы на ноутбуке.
Елена Викторовна узнала от Саши. На следующий день приехала без звонка – у неё были ключи, Саша дал 'на всякий случай'.
– Так, я привезла тебе куриный бульон и малиновое варенье, – она поставила на тумбочку трёхлитровую банку, обмотанную скотчем, и контейнер с супом. – Саш, у тебя пол холодный, надо было коврик постелить. Тань, ты как?
– Уже лучше, – просипела я.
– Вот и хорошо. Я ещё кое-что полезное привезла, завтра доставлю.
– Елена Викторовна, не надо завтра. Мне уже гораздо лучше. И мне нужно отдохнуть.
– Вот именно – отдохнуть. А кто за тобой присмотрит? Саша целый день на вызовах.
Она пробыла у нас часа полтора. Вымыла пол в коридоре, поправила занавеску в кухне, которую я, по её мнению, повесила 'как попало', и ушла, оставив после себя запах бульона и ощущение, что меня только что отчитали за что-то, хотя я ничего плохого не сделала.
Я лежала и думала. Она правда хотела помочь. Она правда волновалась. Но почему после каждого её визита я чувствовала себя не благодарной, а уставшей в два раза больше обычного?
Моя мама жила в другом городе, за полторы тысячи километров. Мы созванивались раз в неделю по видео, и она никогда не спрашивала, почему я не приехала. Говорила: 'Дочка, береги себя, высыпайся, а то заработаешься'. И от этих простых слов мне становилось легко, а не тяжело.
В январе случился тот самый разговор. Вернее, сначала случилась очередная суббота.
Накануне, в пятницу, на складе был завал – пришла огромная партия нового товара, и к концу смены мы не успели всё разобрать. Начальник попросил задержаться – не приказал, а попросил, потому что знал: если не разложим сегодня, в понедельник будет коллапс. Я согласилась – оплата сверхурочных приличная, а нам с Сашей как раз платить за квартиру и отдавать кредит за его фургон.
Домой я попала почти в полночь. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. Саша встретил меня с горячими пельменями – сам слепил накануне, потому что знал, что я приду поздно. Я съела штук десять, доползла до кровати и отключилась.
А в восемь утра зазвонил телефон.
Я проснулась с ощущением, что меня ударили по голове. Глаза открывались с трудом, во рту сухо, шея затекла. Саша, как обычно, схватил трубку.
– Мам… Да проснулись мы, проснулись… Нет, ещё не встали. Ну мам… Ладно, мы перезвоним.
Нажал отбой и повернулся ко мне.
– Она говорит, что уже пирог испекла. С яблоками. Наш любимый.
Я лежала, глядя в потолок, на пятно в форме Австралии, и чувствовала, как внутри закипает что-то, чего раньше не было. Не раздражение даже – глухое и плотное. Будто последняя капля упала не сейчас, а набралась за месяцы и теперь просто перелилась через край.
– Саш, – сказала я спокойнее, чем ожидала, – я вчера работала четырнадцать часов. Четырнадцать. Я хочу спать. Я не хочу пирога. Я хочу спать.
– Тань, но она же ждёт. Она специально для нас…
– Саш. Пожалуйста. Позвони ей и скажи, что мы приедем после обеда. Или завтра. Но не сейчас.
Он вздохнул и набрал мать. Разговор короткий, напряжённый. Я слышала обрывки: 'да, мы устали', 'да, я понимаю', 'нет, мы не болеем', 'мам, ну пожалуйста, не начинай'.
Когда он положил трубку, лицо у него было такое, будто он только что разгрузил вагон с цементом.
– Она сказала, что мы к ней совсем не ездим. Что она для нас готовит, старается, а мы…
– Мы ездим к ней каждую субботу два месяца подряд, Саш. Каждую субботу.
– Ну да, но… – он осёкся. – Ты же понимаешь, она привыкла.
– Я тоже привыкла. К тишине по утрам. К тому, что в субботу я могу никуда не идти и ни перед кем не отчитываться.
Мы замолчали. В кухне гудел холодильник – старый, шумный, Саша сам его починил, когда мы только въехали. За окном падал редкий январский снег.
– Я поговорю с ней, – сказал Саша и лёг обратно, обняв меня поверх одеяла. – Серьёзно. Надо что-то менять.
Он поговорил. Я не слышала разговора – он специально вышел на балкон, хотя там было минус десять, и пробыл там минут пятнадцать. Вернулся продрогший, но какой-то облегчённый.
– Всё. Я сказал, что по субботам мы спим до десяти. Что приедем к двенадцати, позавтракаем вместе с ней, если она хочет, но в восемь утра пусть не звонит. Что это не потому, что мы её не любим, а потому что мы тоже живые люди.
– И что она?
– Сказала 'как знаете' и положила трубку.
В ту субботу мы проснулись в десять. Вернее, я проснулась в десять, а Саша уже не спал – лежал и смотрел в телефон. Никто не звонил. В квартире было тихо, и от этой тишины мне стало не по себе – как будто я украла что-то и жду, когда это обнаружат.
Следующая неделя прошла странно. Елена Викторовна не звонила. Вообще. Ни сыну, ни мне. Саша сам набрал ей в понедельник – ответила коротко, сухо, сказала, что занята, попросила перезвонить позже. Во вторник не взяла трубку. В среду прислала сообщение: 'Я в порядке, не волнуйтесь'. В четверг Саша заехал к ней после работы – дома не оказалось, соседка сказала, что ушла в театр с подругой.
– Я даже не знал, что у неё есть подруга, с которой она ходит в театр, – растерянно сказал Саша, когда вернулся. – Она всегда говорила, что подруг у неё нет, что все либо предали, либо уехали.
– Может, появилась. Это же хорошо, правда?
– Хорошо. Но странно.
В пятницу вечером я сидела на кухне и чистила картошку. Саша возился с заказом, который принёс домой из мастерской. Мы молчали, и это молчание было не таким, как раньше. Раньше мы молчали уютно, как люди, которым не нужны слова. Теперь молчание стало натянутым, будто между нами лежал третий человек.
– Тань, может, зря я с ней так? – Саша отложил отвёртку и потёр переносицу. – Может, надо было мягче?
– Ты сказал правду. Что в этом плохого?
– Не знаю. Просто она теперь вообще не звонит. Как отрезала.
– Саш, ты переживаешь, что мама не звонит уже неделю. А я четыре месяца не могла выспаться в свой выходной. Разве это нормально?
Он ничего не ответил, и я поняла, что он не знает, на чьей он стороне. Вернее, он и сам не хотел выбирать сторону – он хотел, чтобы всем было хорошо. Но так не получалось.
В следующую субботу Елена Викторовна позвонила. В девять тридцать.
Я проснулась за минуту до звонка – то ли от внутреннего будильника, то ли от того, что Саша заворочался. На экране высветилось знакомое фото: Елена Викторовна на фоне дачных кустов с пионами.
– Мам? – Саша ответил сразу, даже не глядя на экран, будто ждал.
– Доброе утро, сынок. Я вас не разбудила? Уже половина десятого вообще-то. Я встала в шесть, между прочим, уже и в магазин сходила, и тесто поставила. Вы как, приедете сегодня?
Саша посмотрел на меня. Я лежала и смотрела на него. За окном медленно светлело.
– Приедем, мам. Часам к двенадцати.
– Ну и ладно. Я пока как раз всё успею.
Она положила трубку. Саша отложил телефон и вздохнул – длинно, с каким-то присвистом, будто воздух выходил из проколотой шины.
– Девять тридцать, – сказал он. – Не восемь.
– Да, – сказала я. – Прогресс.
– Это не прогресс, Тань. Это компромисс, который она сама с собой придумала. Она не поняла. Она просто нашла способ обойти наше правило так, чтобы не чувствовать себя виноватой.
Я встала, накинула халат и пошла в ванную. Умывалась холодной водой, долго чистила зубы, смотрела на себя в зеркало. Оттуда смотрела двадцатисемилетняя девушка с уставшими глазами и застывшим напряжением на лице, которого год назад ещё не было.
Когда я вернулась в комнату, Саша сидел на кровати и крутил в руках телефон.
– Я не знаю, что делать, – сказал он. – Если я ей уступлю, она будет звонить каждый раз на полчаса раньше, и через месяц мы вернёмся к восьми утра. Если опять скажу 'не звони до десяти' – снова обидится на неделю. И я не могу выбирать между тобой и матерью, понимаешь? Я не хочу выбирать.
– А кто тебя заставляет выбирать?
– Вы обе.
Я села рядом и взяла его за руку. Рука была холодная, хотя в квартире тепло.
– Саш, я не просила тебя выбирать. Я просила сказать маме, что у нас есть право на отдых. Это разве выбор? Это просто границы.
– Для неё любые границы – это предательство.
– Почему?
– Потому что… – он запнулся, подбирая слова. – Она всю жизнь положила на меня. Когда отца не стало, мне было тринадцать. Она работала на двух работах, чтобы я мог заниматься в радиокружке и ездить на соревнования. Она не покупала себе сапоги, чтобы купить мне паяльник и детали. Не вышла замуж второй раз, хотя могла – я знаю, что ухажёры были, – потому что боялась, что я не приму чужого человека. И теперь, когда я говорю 'не звони до десяти', она слышит: 'ты больше не нужна'.
Мы долго сидели молча. Я думала о том, что Саша никогда раньше не рассказывал про паяльник и сапоги. Вернее, про сапоги рассказывал – но как-то вскользь, как про обычную вещь. А теперь я увидела всю картину: молодая женщина с ребёнком на руках, без мужа, без поддержки, вкалывает сутками и знает только одно – сын должен вырасти. И он вырос. И теперь пытается жить свою жизнь, а она пытается удержать его всеми способами, которые ей доступны. Пирогами. Звонками. Обидами.
– Саш, – сказала я, – я всё понимаю. Правда. Но я не могу расплачиваться своим выходным за то, что твоя мама когда-то не купила себе сапоги. Это не моя вина. И не твоя.
– А чья?
– Ничья. Просто так вышло.
В тот день мы поехали к Елене Викторовне. Приехали в двенадцать, как и обещали. Она встретила нас в том же халате, накрашенная, но с каким-то новым выражением лица – не обиженным, а выжидательным, будто проверяла новую стратегию. На столе яблочный пирог, сырники, варенье в розетках, нарезка сыра и колбасы. Всё как обычно – и при этом иначе, потому что воздух между нами изменился.
– Хорошо выглядите, – сказала она, когда мы сели. – Выспались небось.
– Да, Елена Викторовна, выспались, – ответила я без вызова и без вины. Просто констатировала факт.
Она хмыкнула и пододвинула мне тарелку с сырниками.
– Ешь давай. Худая как велосипед. Небось опять одними макаронами питаетесь.
– У нас всё нормально с питанием, мам, – сказал Саша, накладывая себе пирог. – Таня в четверг такое рагу сделала – пальчики оближешь.
– Да? – Елена Викторовна подняла бровь. – И что за рагу?
– Овощное, с курицей, – сказала я. – Могу рецепт написать.
– У меня свои рецепты есть. Но спасибо.
Разговор за столом шёл обычный – Саша рассказывал про работу, про сложный заказ, про то, что запчасти подорожали. Елена Викторовна жаловалась на свою контору: 'Молодых берут, а они даже отчёт по расходам составить не могут, всё за ними перепроверять надо'. Я слушала и думала, что эта женщина в чём-то похожа на меня – тоже привыкла всё контролировать, только на свой лад.
Перед уходом, когда Саша вышел в коридор обуваться, Елена Викторовна задержала меня в кухне.
– Тань, – сказала она тихо, – я не со зла. Понимаешь?
– Понимаю.
– Просто я привыкла… Привыкла, что он мой. А теперь он твой. И это правильно, я знаю. Но привыкнуть тяжело.
Она сказала это так просто и честно, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я хотела ответить, но не нашла слов – любые слова прозвучали бы фальшиво или покровительственно. Поэтому я просто кивнула.
В машине Саша спросил:
– О чём говорили?
– О том, что привыкнуть тяжело, – сказала я.
– Это она про что?
– Про то, что ты вырос.
Он помолчал, выруливая со двора. Двор заставлен машинами так, что приходилось выезжать в три приёма.
– Я знаю, – сказал он. – Я всегда это знал. Но не думал, что она сможет сказать это вслух.
Следующая суббота. Звонок в девять двадцать восемь – я посмотрела на часы, перед тем как Саша взял трубку.
– Мам, привет. Да, проснулись уже. Нет, завтрака не надо, мы дома поедим. Приедем к обеду. Хорошо, я понял. Давай.
Положил трубку и улыбнулся – не весело, а скорее облегчённо, как человек, который понял, что гроза проходит стороной.
– Она сказала: 'Ладно, как хотите, молодёжь'. Но уже без обиды. Кажется, привыкает.
Я лежала и смотрела в потолок.
– Саш, – сказала я, – а может, как-нибудь в субботу позвать её к нам? Пусть не она для нас готовит, а мы для неё. Поменяемся ролями.
– Думаешь, согласится?
– Не знаю. Но попробовать стоит.
Я повернулась на бок и обняла его. За окном разгоралось мартовское утро – светлое, чуть морозное, но уже с оттенком весны. Где-то на шестнадцатом этаже панельного дома два человека лежали в постели и думали о том, что любовь – это не только страсть и общие планы на жизнь.
Это ещё и умение сказать 'нет' так, чтобы 'да' осталось возможным. И это постоянная работа – не как на складе с коробками, а со словами, поступками, звонками в восемь утра и звонками в девять тридцать. Работа, в которой никогда нельзя закрыть последнюю партию товара и уйти домой насовсем. Но если повезёт, можно научиться работать в одну смену, а не в две.