Инга стояла посреди гостиной, прижимая к груди помятый листок, вырванный из тетради дочери, и перечитывала корявые строчки, написанные рукой мужа: «Инга, отдохни от нас! Мы тебя любим».
Смысл этих слов никак не желал укладываться в голове. Он рассыпался на отдельные буквы, которые отказывались складываться в единую картину. И картина, открывавшаяся перед глазами, была совершенно идиотской: пустой гараж, отсутствие синего микроавтобуса «Фиат» и гулкая, неестественная тишина, застывшая в коридоре, где обычно громоздились сандалии всех размеров, мятые панамки и вечно путающийся под ногами самокат.
В доме не пахло ни кофе, ни подгоревшей кашей, ни детским шампунем с запахом жвачки.
Головная боль Инги пульсировала где-то глубоко в затылке, напоминая о позавчерашнем скандале.
А ведь позавчера всё было почти нормально, в рамках их привычного семейного хаоса, где трое детей, большой дом и вечная нехватка денег давно стали декорациями для бесконечной пьесы под названием «выживание». Тимур, её муж, ввалился в спальню поздно вечером, когда Инга уже уложила Лилю, пятилетнюю бунтарку, и пыталась проверить уроки у Майи, десятилетней всезнайки, одновременно отбиваясь в родительском чате от очередной атаки активисток, требующих сдать по три тысячи на новогодние подарки. Тимур сел на край кровати, бесцеремонно сдвинув в сторону стопку свежевыглаженного белья, и объявил с дурацкой радостью:
— Инуль, я всё пробил! Помнишь, Димон рассказывал про Азовское, где дикие пляжи? Нашёл там домики, просто песня, а не цена. За десять дней просят сорок пять тысяч, и то потому что сезон, а так бы вообще за тридцатник. Мы ж с тобой мечтали: «Вот бы рвануть на машине к морю, без этих пафосных отелей». Ну вот он, шанс! Я детям видосы показал, они обалдели, особенно Егор, он сказал: «Пап, да мы там жаб наловим, это ж круче, чем бассейн!».
Инга подняла голову от телефона и посмотрела на мужа так, словно он предложил ей провести отпуск в шалаше на городской свалке. Тимур протянул ей свой телефон с открытым роликом на каком-то сомнительном канале. И от того, что она увидела на мутном экране, у неё свело скулы. Под треск помех небритый мужик в растянутых семейниках бродил по берегу, усеянному сухими водорослями и каким-то мусором, а море за его спиной было цвета жидкого кофе с молоком, и пена на кромке прибоя лежала плотной, похожей на грязные кружева, массой. Камера дёрнулась, показывая ряд щелястых строений из крашеной вагонки, где на одной двери криво висела табличка «Душ», а на другой — «Туалет М/Ж». От этой таблички за версту несло безысходностью. Никаких набережных, никаких кафешек с живой музыкой, ни даже завалящего ларька с магнитиками, а только выжженная степь, комары, которые, судя по тому, как мужик то и дело хлопал себя по шее, сжирали там всё живое, и деревянный пирс, уходящий в мутную воду.
— Ты серьёзно? — голос Инги прозвучал неожиданно резко даже для неё самой. — Тимур, ты хоть сам понял, что ты сейчас показал? Это же клоповник. Ты посмотри, там даже нормального жилья нет. И мы должны туда тащиться с тремя детьми в нашем автобусе? Ты вообще знаешь, сколько туда ехать? Полтора дня минимум, а то и больше. А твой Фиат, дай Бог, половину пути осилит. Я тебе миллион раз говорила — давай хоть раз в Турцию слетаем по горящей путёвке, там хоть «всё включено», и бассейн, и анимация детям, и море чистое. Я найду, кредитку открою, плевать, зато это будет отдых. А это, — она ткнула пальцем в экран, который Тимур всё ещё держал перед ней, как агитационный плакат, — это не отдых, Тимур, это картинка из «Пункта назначения». Ты вспомни, что в прошлом году было в Геленджике, в этом твоём частном секторе, где ты нашёл «уютный дворик»? Я неделю унитаз драила, потому что там вековой налёт, а дети по очереди болели ротавирусом от этой воды из-под крана. Я больше не хочу такого счастья. Каждый год одно и то же — я пашу как проклятая, чтобы всем всё упаковать, приготовить еды на три дня дороги, разобрать вещи в какой-то дыре, а потом ещё и готовить там на общей плите в летней кухне, пока ты с детьми отдыхаешь. Я устала, Тим. Я так не хочу.
Тимур помрачнел, его энтузиазм, ещё минуту назад бивший через край, словно наткнулся на стену. Он убрал телефон в карман и посмотрел на жену взглядом, в котором смешались обида и упрямство.
— Ну конечно, Турция, кредитка, «всё включено», — процедил он, растягивая слова так, словно пробовал их на вкус и они казались ему отвратительными. — Инга, ты когда уже спустишься с небес на землю? Какая Турция? Ты хоть приблизительно представляешь, сколько стоит билет в Анталию умножить на пять? Плюс отель нормальный, а не общага с клопами, как ты выражаешься. Димон в том году ездил. Ты спроси у Лерки, сколько они потратили. Они до сих пор в долгах как в шелках. А там, — он кивнул головой куда-то в сторону, видимо, символизирующую то самое азовское побережье, — там свобода. Детям что надо? Вода, песок, ракушки. Майя со своим возрастным гонором, может, хоть от телефона отлипнет и подышит свежим воздухом. Егорка пацанов найдёт, будут в футбол гонять до темноты, а Лильку вообще от моря не оттащишь. А ты, Инга, вместо того чтобы поддержать, сразу в штыки. Тебе везде будет плохо, потому что ты не умеешь отдыхать, ты везде найдёшь, к чему придраться. Ну не нравится тебе домик, но мы там только ночевать будем! А ты целый день у моря. Готовить не надо, потому что я шашлык буду жарить на мангале, я уже узнавал, там на территории целых два мангала. Что тебе ещё нужно, объясни? Хрустальный унитаз и чтобы официанты тебе «Маргариту» на блюде подносили?
— Не смей перекручивать, — взвилась Инга. — Дело не в хрустальном унитазе, и ты это прекрасно знаешь! Дело в том, что мне опять придётся разгребать весь этот бардак! Это я буду три дня собирать сумки, чтобы ты за десять минут до выезда начал орать, куда я засунула твои плавки и насос для матраса! Это я буду ехать в душном автобусе, зажатая между детскими креслами и пакетами с провизией, слушая твои шуточки про то, что «хорошая жена из любого сарая рай сделает»! Это я буду в этом твоём раю в шесть утра занимать очередь в туалет, а потом на сквозняке, на газовой горелке варить макароны, потому что до ближайшей столовки три километра по жаре! И это я потом буду лечить детей, если они наглотаются грязной воды, потому что ты в своём репертуаре скажешь: «Ну мы же на природе, ничего страшного, микробы закаляют». Я не хочу закаляться, Тимур, я хочу просто нормально, по-человечески отдохнуть, а не проходить курс молодого бойца в условиях, приближённых к блокадным! Ты эгоист, каких поискать! Ты решил, всех оповестил, даже детям мозги запудрил своими жабами, а моё мнение тебя не волнует, да? Тебе удобно, тебе дёшево, и будьте добры, все в автобус и вперёд за папой, в его прекрасное далёко, где море цвета навоза! Я пас. Я туда не поеду, хоть ты тресни. Либо ты ищешь что-то адекватное, где есть цивилизация, либо езжай с детьми и без меня, раз ты такой любитель экстрима. И дайте мне спокойно пожить эти десять дней, пока вас не будет.
Скандал тогда затих далеко за полночь, вымотав обоих до состояния тряпичных кукол. Тимур ещё долго курил на крыльце, а Инга, лёжа в постели с закрытыми глазами, слышала, как он с кем-то разговаривает по телефону. Скорее всего, с тем же Димоном, раздолбаем и главным вдохновителем всех провальных путешествий. Потом было воскресенье, которое прошло в неестественной, напряжённой тишине.
Тимур угрюмо молчал, возился в гараже с автобусом, что-то там подтягивал, гремел железками, а Инга нарочито громко обсуждала с Майей планы на лето, в которые, разумеется, входили прогулки в парке, пиццерия и кино под кондиционером, а не маринование в степи.
Дети, почуяв неладное, вели себя тише воды, ниже травы. Только Лиля всё приставала к отцу с вопросом: «Пап, а когда мы поедем жаб ловить? Ты обещал!». И Тимур, подхватив её на руки, как-то криво усмехался и отвечал, глядя не на дочь: «Скоро, моя хорошая, очень скоро. Мама, может, передумает». Инга делала вид, что не слышит, и с остервенением тёрла и без того чистую плиту.
В понедельник утром она проснулась от того, что в доме было подозрительно тихо. Обычно по утрам их жилище напоминало растревоженный улей: Егор с воплями носился по коридору, Майя, закрывшись в ванной, часами наводила марафет, а Лиля требовала мультики и какао.
Инга полежала ещё минут пять, наслаждаясь непривычной тишиной, и внезапно её пронзила мысль, острая, как лезвие ножа: «Слишком тихо». Она резко села на кровати, опустила босые ноги на прохладный пол и, ещё не до конца осознавая, что делает, бросилась в детскую. Дверь была распахнута настежь. Кровать Егора была аккуратно заправлена, двухъярусная кровать девочек тоже пустовала, скомканная простыня свисала до самого пола. На маленьком диванчике с принцессами лежал только розовый заяц.
Инга бегом спустилась вниз, на ходу завязывая пояс халата. В гостиной царил идеальный порядок, что само по себе было нонсенсом. Ни разбросанных фломастеров, ни конструктора, ни крошек от печенья. И только на обеденном столе белел лист бумаги. Она схватила его, пробежала глазами корявые, написанные второпях строки, и мир на секунду покачнулся, лишив её способности дышать. «Инга, отдохни от нас. Мы тебя любим». Внизу детским почерком было приписано: «МАМА НЕ ГРУСТИ» — видимо, Майя добавила от себя. И три кривых сердечка, нарисованных разными цветами.
Первым порывом, конечно, была дикая, животная ярость. Он её наказал! Просто взял и, как нашкодивший пёс, поджал хвост и сбежал, прихватив детей! Он, значит, такой гордый, такой самостоятельный, не стал разбираться, не стал искать компромисс, а просто дождался, пока она уснёт, и по-тихому эвакуировал детей из дома! Каков наглец! Инга заметалась по кухне, не зная, за что схватиться. Ей хотелось немедленно ему позвонить и высказать всё, что она думает о нём, о его манере решать проблемы бегством, о его дурацком автобусе и о всём этом идиотском, унизительном отдыхе в клоповнике. Она схватила телефон, нажала на вызов, но в трубке раздалось лишь механическое: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Сук.ин сын, он специально отключил телефон, чтобы не слышать её справедливого гнева.
И вот тогда, когда схлынула первая волна бешенства, на смену ей пришла пустота. Именно та пустота, которую она так страстно желала все эти годы, о которой твердила в пылу ссор: «Оставьте меня все в покое, дайте мне хоть один день тишины!».
И вот она — тишина, осязаемая, заполнившая собой каждый угол. Инга прошлась по дому, дотрагиваясь до вещей. На спинке стула висела забытая панама Егора с эмблемой какого-то супергероя. Под журнальным столиком валялся блокнот Майи, раскрытый на странице, где она старательно выводила своё имя рядом с именем мальчика из параллельного класса. В раковине, перевёрнутая вверх дном, стояла любимая кружка Лили с единорогом, из которой та пила какао только вчера вечером, пачкая розовую глазурь коричневыми разводами. Инга машинально взяла эту кружку и прижала к груди.
«Отдохни от нас». Как же он это ловко придумал. Именно то, о чём она кричала. Именно то, чего она, как ему казалось, хотела. Но он не понял, как всегда не понял самого главного. Она не хотела отдыхать ОТ НИХ. Она хотела отдыхать ВМЕСТЕ С НИМИ, но в нормальных, человеческих условиях, чёрт бы его побрал! А он в своём репертуаре всё извратил, превратив её просьбу о комфорте в фарс.
Она набрала сестру. Руки дрожали, когда она пыталась попасть по кнопке вызова. Вера сняла трубку после третьего гудка.
— Вер, привет, — голос Инги прозвучал хрипло. — Ты можешь представить, что учудил мой? Он... он увёз детей. На море. На это чёртово Азовское. Без меня. Пока я спала. Оставил записку: «Отдохни от нас».
В трубке повисла пауза, а затем Вера разразилась таким отборным матом, что Инга на секунду даже оторопела. Вера была женщиной эмоциональной и резкой, всегда принимала сторону сестры в их семейных баталиях.
— Я в ауте, — выдохнула Вера. — То есть он твои слова, что ты сказала в сердцах, воспринял как руководство к действию? Просто взял, загрузил мелочь в свою колымагу и укатил в закат? Ну Тимур, ну молоток. И что ты теперь? Сидишь там одна, сходишь с ума? Приезжай ко мне немедленно, я как раз сегодня в отгуле. Посидим, выпьем вина, обмозгуем. Или нет, давай я к тебе приеду, вызову такси и приеду, хочешь?
— Нет, Вер, не надо, — у Инги вдруг совершенно пропало желание куда-то ехать и кого-то видеть. — Я даже не знаю, что я чувствую. Это ведь я сама сказала: «Езжай один». Но я же не всерьёз, ты понимаешь? Я думала, он одумается, поищет что-то нормальное, уступит мне хоть раз... А он взял и сделал по-своему, ещё и выставил меня капризной дурой перед детьми. Теперь они будут там, в этой антисанитарии, плескаться в грязном море, а он там у костра, довольный, как удав, расскажет им, какая мама усталая и вредная, что ей надо было отдохнуть. И они, главное, написали: «Мама не грусти». У меня сердце разрывается, Вер.
— Ой, ну конечно, он им мозги промыл, — хмыкнула Вера. — Он это умеет. Ты вспомни, как он вас в лес на три дня с палатками затащил, когда Майка ещё в садик ходила. Ты же потом из дома песок выгребала и лечила всем конъюнктивит. Вот и сейчас то же самое. Слушай, а может, ну их? Может, тебе реально плюнуть на всё и отдохнуть? Записаться в спа, сгонять в торговый центр, поесть суши в одиночестве, сходить в кино на взрослый фильм, а не сто пятьдесят четвёртый раз на мультик про говорящих собак. Ты сама подумай — десять дней свободы! Ты когда в последний раз была предоставлена сама себе?
Инга горько усмехнулась. Свобода. Свобода с комом в горле и застывшим взглядом на детскую кружку. Она положила трубку, пообещав Вере перезвонить позже, и осталась одна в своём огромном, внезапно опустевшем доме.
В первые сутки она пыталась следовать советам сестры. Включила музыку, которую не включала уже сто лет, потому что детям нужно делать уроки или они спят. Налила себе ванну с пеной, долго лежала в горячей воде, но вместо релаксации ловила себя на том, что машинально прислушивается, не раздастся ли из коридора топот маленьких ног или требовательный крик «Мааам!».
Тишина резала слух.
Потом она достала из холодильника запеканку, съела пару ложек прямо из формы, не разогревая, и поняла, что ей абсолютно всё равно, что есть. Готовить для одной себя было пыткой. Она не могла найти покоя ни за чтением книги, ни за просмотром сериала, потому что каждые полчаса поглядывала на телефон, ожидая сообщения или звонка от Тимура.
Она представляла, как они едут в этом душном автобусе, как Лиля, наверняка, капризничает, требуя остановиться и сорвать вон тот цветочек, как Егор с Майей грызутся на заднем сиденье, а Тимур орёт на них, чтобы немедленно замолчали, иначе он высадит всех на трассе. Она знала этот сценарий наизусть, она прожила его десятки раз, но сейчас, будучи исключённой из этого хаоса, чувствовала себя так, словно ей ампутировали часть тела.
А потом наступили вторые сутки, и злость, смешанная с обидой, начала трансформироваться во что-то более сложное и мучительное. Инга начала перебирать в памяти подробности их позавчерашней ссоры. «Ты эгоист, каких поискать!» — кричала она ему в лицо. «Ты не умеешь отдыхать!» — парировал он.
И, возможно, если бы не усталость, накопленная тоннами, она бы услышала в его словах не упрёк, а отчаянную попытку достучаться. Ведь Тимур не был подлецом. Он был фантазёром, большим ребёнком, который искренне считал, что счастье заключается в свободе, в ночном небе без фонарей, в рыбалке на рассвете и в том, чтобы есть печёную картошку, обжигая пальцы. Он хотел этого счастья для всей семьи и искренне не понимал, почему его жена предпочитает всему этому шезлонг у бассейна и шведский стол. Для него эти её желания были предательством их общей когда-то мечты о «живых» путешествиях, а для неё его упрямство было игнорированием её базовой потребности в комфорте и безопасности детей. Они говорили на разных языках, и в этой последней ссоре их переводчик окончательно сломался.
На третий день позвонил Тимур. Инга в этот момент с остервенением перемывала идеально чистые окна в гостиной, потому что физическая работа хоть как-то отвлекала от мыслей. Увидев на экране высветившееся «Тим», она чуть не выронила тряпку. Сердце бешено заколотилось, но она сделала глубокий вдох и ответила нарочито спокойно:
— Алло.
— Инга, это я, — голос Тимура звучал виновато, но одновременно и возбуждённо, словно ему не терпелось поделиться новостями, но он сдерживал себя. — Доехали нормально, два раза останавливались на заправках. Дети передают привет. Ты как там?
— Нормально, — сухо ответила она. — Мою окна.
— Да брось ты эти окна, — он помялся, и было слышно, как на заднем плане визжит Лиля и кричит Егор: «Пап, а она меня песком обсыпала!». — Слушай, Инуль... Ты только не кипятись сразу. Мы тут уже устроились. Домик, конечно, не «Хилтон», спору нет, но душ работает, вода есть. А море... ты знаешь, оно здесь какое-то другое, что ли. Тёплое, как парное молоко, и мелкое — метров сто идёшь, а всё по колено. Лиля вообще от берега не отходит, а Майя, представляешь, телефон забыла на зарядке в доме и даже не вспоминает о нём. Егором нашел тут новых друзей.
— Я рада, что вы отлично проводите время, — процедила Инга, чувствуя, как её душит ревность, смешанная с обидой. — Мог бы и не звонить, чтобы похвастаться, какой ты молодец и как им без меня хорошо.
— Инга, перестань, — голос Тимура стал твёрже. — Я хвастаюсь? Я звоню, чтобы ты не волновалась. И я звоню... чтобы извиниться. За то, что уехал вот так, по-свински, ничего не сказав. Это было неправильно. Но ты пойми, я был в отчаянии. Ты вбила себе в голову, что всё плохо, не дав этому месту ни единого шанса. Я хотел тебе доказать. По-дурацки, но доказать, что и здесь может быть хорошо. Я знаю, ты мне сейчас не веришь, но я бы всё отдал, чтобы ты была здесь с нами. Прямо сейчас. Если бы ты увидела закат, который мы вчера видели с пирса, ты бы забыла про все свои «всё включено». И дети тоже спрашивают: «А мама скоро приедет?».
У Инги перехватило дыхание. Она стояла, прислонившись к подоконнику, и слушала далёкий шум моря вперемешку с детскими голосами, и ей казалось, что её сердце разрывается на две части. Одна часть хотела немедленно собрать сумку, поймать такси до вокзала и мчаться туда, в эту антисанитарию, чтобы обнять всех, вдохнуть запах их разгорячённых солнцем макушек и забыть эту дурацкую ссору как страшный сон. А другая часть, уязвлённая и гордая, твердила: «Он тебя унизил, он выставил тебя дурой, он заставил тебя страдать, а теперь звонит и рассказывает сказки про закаты. Не вздумай прощать это просто так!».
— Тим, — её голос дрогнул. — Ты меня бросил. Ты просто взял детей и бросил меня одну в пустом доме. Ты хоть понимаешь, каково мне? Я места себе не находила. А ты там строишь из себя героя, который открыл детям Америку.
— Я знаю, Инга. Я всё знаю. И я был полным идиотом, сто раз успел пожалеть. Но что мне теперь делать? Взвыть и помчаться обратно? Я просто хочу, чтобы ты, пока ещё есть время, подумала. Здесь реально неплохо. Если ты... если ты передумаешь, то билет на поезд до ближайшей станции я тебе куплю прямо сейчас, через интернет. Я встречу тебя на вокзале. Дети будут счастливы. Я буду счастлив. Подумай, Инуль. Мы тебя любим, правда. И записку мы писали не для того, чтобы тебя добить, а потому что реально хотели дать тебе передышку. Нам показалось, что тебе это нужно.
Она отключилась, не ответив ничего конкретного, и телефон выскользнул из её ослабевших пальцев прямо в ведро с мыльной водой. Инга выудила его, вытерла о край футболки и просто стояла, глядя в окно, за которым раскинулся их заросший, нуждающийся в прополке сад. И вдруг она поняла то, что не могла осознать последние три дня. Она скучает. Она скучает не по анимации, не по шведскому столу и не по чистому бассейну. Она скучает по тому, как Лиля засыпает у неё на плече, по тому, как Егор взахлёб рассказывает о своих победах, по тому, как Майя закатывает глаза на очередную глупую шутку отца, но при этом улыбается. Она скучает даже по тому, как Тимур, храпя по ночам, во сне обнимает её своей тяжёлой рукой, словно боясь потерять. И эта ссора, этот идиотский отпуск, это нелепое путешествие — всё это было лишь жалкой декорацией. Комфорт, чистота, «всё включено» — разве это делало их семьёй? Нет, семьёй их делали эти моменты хаоса, преодоления и общей радости от простых вещей, которые Тимур так неуклюже пытался им дать.
Она схватила телефон, который, как ни странно, работал, и набрала сообщение: «Бери билет на завтра. Я приеду». Ответ пришёл через несколько секунд, словно Тимур так и сидел с телефоном в руке: «Ты лучшая!!! Дети будут орать от счастья! Мы тебя ждём, наш гриль-шеф и укротительница комаров!»
Инга рассмеялась легко и свободно. Она не знала, каким будет это путешествие — с приключениями, с комарами, с непонятной едой и горячей водой по расписанию. Но она знала главное: её экипаж, её сумасшедшая, безалаберная, любимая команда ждёт её. И где бы они ни были — в пятизвёздочном отеле или в щелястом сарае у мутного моря, — если они вместе, то это и есть её единственный, настоящий отдых.