Есть на свете вещи, которые люди зря боятся в темноте, потому что настоящая беда иной раз приходит под самым ясным небом, когда солнце стоит прямо над головой, тени прячутся под ноги, птицы умолкают, а воздух над полем дрожит так, будто земля дышит тяжело и горячо. Старики у нас говорили, что полдень — время нехорошее, только молодые всегда над такими словами посмеиваются, пока не случится что-нибудь такое, о чём потом десятилетиями вспоминают шёпотом.
Жила тогда в нашей деревне Настасья, молодая баба, недавно замужняя, красивая, спокойная, из тех женщин, возле которых и дом словно теплее становится. Муж её Фёдор работал с утра до ночи, хозяйство понемногу росло, а единственная забота была в том, что старая мать Настасьи доживала век в соседнем селе, до которого нужно было идти через большое ржаное поле. Поле то тянулось до самого леса золотым морем, и дорога через него была короче почти на час, только старики без нужды туда не совались и другим не советовали.
Почему — никто толком не объяснял.
Скажут бывало: «Не ходи через рожь в полуденный час», — да и всё. А коли начнёшь расспрашивать, отворачиваются или переводят разговор, будто одно только упоминание способно навлечь что-то недоброе.
Тем летом жара стояла такая, что колодцы обмелели, трава пожелтела ещё в июле, а по вечерам над полями висело красноватое марево. В один из таких дней Настасья задержалась у матери и обратно пошла уже тогда, когда солнце поднялось высоко. Дорога была пустой. Ни человека, ни птицы. Даже кузнечики словно смолкли. И вот посреди ржи она увидела женщину.
Та стояла далеко.
Очень далеко.
Настолько далеко, что лица было не разглядеть.
Белая рубаха почти светилась среди золота колосьев, а сама фигура оставалась неподвижной, словно её не касался ни ветер, ни жара. Настасья тогда не испугалась. Мало ли кто в поле стоит. Только дома почему-то никому об увиденном не рассказала.
А через несколько дней женщина появилась снова.
На том же месте.
И ещё через неделю.
И снова.
Настасья начала замечать странность, которую сперва объясняла игрой глаз и жарким воздухом. Каждый раз незнакомка оказывалась чуть ближе. Совсем немного. Настолько, что можно было усомниться в собственной памяти. Но однажды Настасья поняла наверняка: раньше фигура стояла возле одинокой берёзы, а теперь уже по эту сторону оврага.
В тот вечер она впервые плохо спала.
Ей снилось поле.
Без края.
Без дороги.
Без неба.
И кто-то стоял среди колосьев и смотрел. Не двигался. Не звал. Просто смотрел.
После того сна Настасья начала меняться. Сначала едва заметно. Стала забывать простые слова. Могла оставить хлеб в печи и уйти. Могла посреди разговора вдруг замолчать и прислушаться к чему-то далёкому. А ещё её всё чаще тянуло к окну, выходившему на поле.
Фёдор тревожился, мать плакала, старая Пелагея, которую в деревне считали знающей, велела Настасье больше не ходить через рожь, но та будто и сама уже не слышала ничьих советов. Каждый день она подолгу стояла на краю деревни и смотрела туда, где под солнцем колыхались колосья.
— Что ты там видишь? — однажды спросил муж.
Настасья долго молчала, а потом ответила так тихо, что Фёдору стало не по себе:
— Она всё ближе.
Никто не понял этих слов.
Только Пелагея побледнела.
А через три дня Настасья исчезла.
Пропала среди бела дня.
Соседский мальчишка потом рассказывал, что видел её в поле. Она шла между высоких колосьев, словно сомнамбула, вытянув руки перед собой, а впереди стояла женщина в белой рубахе. Теперь уже совсем близко. Так близко, что можно было рассмотреть длинные светлые волосы.
Люди искали Настасью до самого вечера.
Нашли.
Она сидела на земле посреди ржи и улыбалась солнцу.
Живая.
Невредимая.
Только вот домой вернулась уже не та женщина.
Она не узнала мужа.
Не узнала мать.
Не узнала собственную избу.
Словно вся её прежняя жизнь оказалась выметена из памяти.
Будто кто-то осторожно вынул её душу и оставил пустое место.
Прожила она после того ещё много лет. Ела, работала, разговаривала. Только каждый полдень выходила во двор и подолгу смотрела в сторону поля, а на лице её появлялась такая тоска, какой не бывает у живых людей.
А перед самой смертью, когда Пелагея пришла её проведать, Настасья вдруг сказала ясным голосом, которого не слышали от неё долгие годы:
— Она всё-таки ошиблась.
— Кто? — спросила старуха.
Настасья посмотрела в окно и улыбнулась.
— Та, что стояла в ржи. Она думала, что я — это она.
После этих слов она умерла.
А Пелагея до конца своих дней никому не рассказывала, что увидела в полдень на похоронах.
Говорят только, что возвращалась она домой окольной дорогой, избегая смотреть на поле, потому что среди колосьев стояли уже две женщины в белом.
И обе были неподвижны.