Безумство храбрых
Побывав в нескольких океанских рейсах, испытав как очарование, так и подчас разочарование от них, я смог немного понять не только их прелесть, но и трудности, с которыми здесь сталкивается человек. И тогда я всё чаще стал задаваться вопросом — откуда берутся сумасшедшие, добровольно, причем за большие деньги, отправляющиеся в морские круизы. Ведь это почти то же, что полететь в космос. Только отчаянные безбашенные люди, причем с железным вестибулярным аппаратом, способны на такое.
Конечно, большинству из них повезёт — они насладятся мягким солнцем, свежими бодрящими восходами и фантастическими морскими закатами. Но ведь в море иногда откуда-то появляются волны, налетают шторма и даже ураганы, что может стать полной неожиданностью для этих отчаянных путешественников . Будущим смельчакам расскажу о своем опыте.
Сначала о неприятном
В своих первых рейсах я понятия не имел, что такое настоящий шторм. Я просто физически не мог вообразить, как это выглядит и насколько это страшно — оказаться в восьми- или девятибалльном замесе. Зато мой собственный вестибулярный аппарат устроил мне проверку на прочность сразу и без всяких ураганов. Причем по совершенно извращенной логике.
Меня выворачивало наизнанку при самом безобидном, казалось бы, волнении — балла в три. Когда море слегка дышало, а судно не швыряло, а просто нудно, мерно и бесконечно покачивало: вверх-вниз, вправо-влево. Эта мелкая, тягучая зыбь изматывала душу. Ты смотришь за борт — там ровный горизонт, почти штиль, солнышко светит, красота! А тебя тошнит от одного воспоминания о еде в судовой столовой. Было обидно и до слез стыдно перед бывалыми моряками, когда я, болтаясь вниз головой через фальшборт, «травил баланду».
Удивительно, но в настоящий, яростный шторм меня никогда не укачивало. При нарастании волнения глаз уже не цеплялся за гладкую линию горизонта, и в голове наконец-то наступал баланс вестибулярных и зрительных ощущений. Да и перед лицом опасности становится не до глупых капризов, и про такие мелкие неудобства, как укачивание, просто забываешь. Но вместо этого человека ждет другое, уже настоящее, гораздо более серьезное испытание — испытание страхом.
Теперь о страшном
В разгулявшийся, сильный шторм в тебя проникает глубинный, первобытный ужас от ломающей металл стихии, рядом с которым бледнеет любая морская болезнь. Охватывает неконтролируемая, животная паника перед первозданной слепой мощью, перемешивающей вздыбленный океан и всклоченное небо, прорезаемое лезвиями ослепительных молний. Именно с этим мне и пришлось столкнуться лицом к лицу.
Шел 1988 год. Наше научно-исследовательское судно «Академик Николай Андреев» — океанский великан водоизмещением десять тысяч тонн — шло в водах Тихого океана к востоку от Курильских островов и Камчатки. Здесь, над бездной Курило-Камчатского желоба, океан не прощает ошибок. Так случилось, что мы не смогли обойти обширный вихрь мощного циклона и попали в жестокий шторм.
По специальности я гидроакустик. В той экспедиции моей задачей было изучение подводных морских динамических шумов — тех самых звуков, которые рождаются от обрушивающихся волн и уходят в толщу океана. Интуитивно любому человеку кажется: чем сильнее шторм, тем громче океан кричит в своих глубинах. Но незадолго до этого по обобщенным результатам многочисленных измерений я опубликовал статью для закрытого научного журнала. В ней я описывал удивительный парадокс: когда ветер превышает двадцать метров в секунду и море превращается в сплошную кипящую пену, рост подводного шума вдруг останавливается. Он выходит на почти горизонтальное плато. Океан под водой словно сдерживает голос, затыкаясь, как кляпом, экраном из пузырьков воздуха, образующихся вблизи поверхности. Они как маленькие подушки жадно поглощают звук обрушивающихся волн, не пропуская его в глубину.
Но одно дело — выводы на бумаге, и совсем другое — находиться внутри этого эксперимента. Моя каюта располагалась на нижней палубе, всего в двух метрах над ватерлинией. Через иллюминатор я отлично видел, как по мере нарастания шторма волны все ближе поднимались ко мне, пока не начали полностью закрывать толстое стекло.
И уже скоро, глядя временами в это круглое окошко, я то медленно взлетал в серое хмурое небо, то проваливался на долгий десяток секунд в немую зеленоватую черноту накрывавшей судно волны.
В эти секунды я чувствовал себя упомянутым в начале круизным недотёпой-космонавтом, который через стекло шлема, как я через иллюминатор, видит пугающую бездну бесконечности, где вместо звезд вокруг мерцают тысячи воздушных пузырьков.
По громкой связи прошла команда «задраить иллюминаторы», что я и поспешил сделать, закрутив барашки тяжелой металлической крышки.
Можно ли лежать стоя.
Шторм нарастал. Качка становилась непредсказуемо хаотичной.
В такие моменты вся привычная жизнь на судне ломается, объявляется почти комендантский час. Свободным от вахты предписывается находиться в каютах. Столовая временно закрывается, воспользоваться гальюном - еще та весёленькая задачка на меткость. Представьте, что вы стреляете мелкими и крупными патронами, раскачиваясь на огромных качелях. Примерные, но далекие от реальных ощущения.
Так как в каюте стоять или сидеть было сложно, я лежал на спальной полке, растопырившись и руками, и ногами. Меня то прижимало к переборке, то почти перекидывало через боковой поручень, норовя сбросить вниз. По каюте летал , размахивая страницами -крыльями экспедиционный дневник, потерявший представление о гравитации. Я лежал, то стоя на ногах, то опрокидываясь на голову. А внутри этой взболтанной головы билась и постукивала о черепушку одна мысль - выдержит ли судно?
За обшивкой, такой мощной, надежной в штиль и такой тонкой, хлипкой в шторм, раздавались стоны, скрипы, что-то ухало, ударяло и струилось. Иногда судно содрогалось и вибрировало мелкой непонятной дрожью.
Я убеждал себя, что все идет нормально, судно крепкое, ведь оно ледового класса и прошло уже не один шторм. Выдержит и этот. Но медленно и неотвратимо подкрадывался вязкий липучий страх.
Рубка. Полет нормальный.
Оставаться в одиночестве в четырех стенах каюты под ударами многотонных волн было выше моих сил. Болтаясь от стены к стене узкого коридора, я умудрился подняться на самый верх — на капитанский мостик, в ходовую рубку управления. Подъём по вертикальным трапам выглядел наверное со стороны трагикомично. Когда судно проваливалось между волн, меня подбрасывало так, что я удерживался цепляясь за леер и почти зависал в невесомости. А когда начинался взлет подгоняемый набегающей волной, меня перегрузкой прижимало к металлическим ступеням так, что я немного приседал, наровя скатиться вниз. До ходовой рубки я добрался взмыленный и очумелый.
Не знаю, почему капитан разрешил мне войти. Уж больно жалкий вид наверное у меня был. Указал на низкую сидушку в уголке, где я и затих.
Рубка была небольшой, примерно три на пять метров. Здесь качало размашистее, чем внизу, но четверо членов экипажа, находившиеся внутри, кажется не замечали этого. Из широких окон открывался вид на бушующее серое море. В рабочей зоне штурманов, несмотря на пасмурный день, горели настольные лампы.
Взгляд из рубки с высоты пятиэтажного дома завораживал. Нос корабля казался щепкой в этом вздыбленном адском месиве. Перед ним вырастала стена кипящей, покрытой белыми пенными полосами надвигающейся воды.
Рулевой вручную удерживал судно под небольшим углом к набегающим валам, ювелирно заставляя корпус резать волну скулой, а не подставлять под сокрушительный удар борт.
Голос шторма.
Встречный ураганный ветер подхватывал тонны разбитой пены и с дикой силой швырял их в лобовые стекла. Дворники работали на пределе. За стеклом стоял сплошной, плотный, низкочастотный гул.
Это уже не был просто шум ветра или волн — это был голос взбешенного океана. В этом реве мне отчетливо слышались крепкие, яростные матерные слова. Казалось, сам океан ревел от злости, что никак не может сладить с нашим упрямым суденышком. А может быть, это действительно кто-то матерился там, за дверью рубки, летя кубарем по трапу от очередного толчка. В тот момент грань между человеком и стихией стерлась.
Но самым удивительным был контраст. За стеклом гремел и ругался ад, а внутри рубки царило абсолютное, ледяное, почти будничное спокойствие. Капитан стоял, заложив руки за спину и вглядываясь в штормовое море. Вахтенный штурман тихо отдавал команды рулевому. Второй помощник циркулем шагал по навигационной карте, то и дело перенося координаты на соседний стол — туда, где была разложена синоптическая карта, испещренная густыми концентрическими линиями изобар штормового циклона.
Эта обычная рабочая атмосфера подействовала на меня отрезвляюще и успокаивающе. А не отпускавший меня страх, растерявшись от такой наглой уверенности, начал отступать.
И именно там, на мостике, я вдруг ясно понял физику своей научной статьи. Колоссальная звуковая мощь шторма не замерла , она нарастала и по закону сохранения энергии просто переходила из подводного мира в надводный. Она вырвалась в воздух отражаясь от слоя приповерхностных воздушных пузырьков. Океан не притих — он просто перешел на крик в надводном мире. Он орал прямо нам в лицо, захлёбываясь пеной, матерясь и чертыхаясь. Но люди на мостике своей спокойной волей и профессионализмом держали его под контролем. Человек управлял штормом, а не наоборот.
Успокаивающая зыбь.
Через пару часов яростный натиск циклона начал слабеть, ураганный рев за стеклами сменился тяжелым, усталым вздохом океана, а волны послушно покатили свои седые гребни дальше на восток. Мы прорвались. Судно уверенно держало курс в успокаивающейся зыби, а я, оглушенный этой внезапной тишиной, вернулся в каюту.
Комендантский час сняли. Мой дневник-беглец мирно разлёгся на полу под столом, больше не пытаясь взлететь. По трансляции хрипло объявили, что камбуз возобновляет работу и команду приглашают на ужин. К моему удивлению, мысль о еде больше не вызывала у меня отторжения— пережитый страх напрочь вылечил остатки морской болезни, причём, кажется, на всю оставшуюся жизнь.
Кто управляет штормом
Спустя годы, вспоминая тот ревущий ад у Курильских островов, я улыбаюсь, когда слышу рекламные истории о «комфортабельных круизах». И если бы какой-нибудь отчаянный турист спросил меня, стоит ли покупать билет на океанский лайнер, я бы ответил: «Конечно, летите в свой космос!». Сегодня для большинства моих соотечественников такое путешествие из-за всех визовых и логистических трудностей с выездом и правда стало сродни полету на Марс — дорого, сложно и требует невероятного упорства ещё на берегу. Но это свидание с настоящим, первобытным величием планеты окупает любые трудности.
Только помните: если океан вдруг решит высказать вам в лицо всё, что о вас думает, не пугайтесь. Не поглощайте воздушные пузырьки коктейлей, не подвисайте в невесомости на трапах и леерах. Просто придите туда, где людно. И знайте, что где-то высоко над вами, на штурманском мостике, люди в отутюженных кителях спокойно, с чашечкой кофе и флотскими шутками, уже чертят циркулем через изобары шторма уверенный путь домой.
Океан силён, велик и первобытен. Он может поднять бурю, залепить пеной обитаемый мир и оглушить ураганным сквернословием. Но он — лишь слепая сила. А штормом всегда управляет тот, у кого в руках штурвал, в голове — точный расчёт, а в сердце — ледяное спокойствие...