«Я твой отец».
Вот сколько смеялись над этой фразой Дарт Вейдера, сколько пародировали…Но по-прежнему сюжетный поворот «это твой родитель» один из самых любимых в кино и не только. В сериале «Однажды в сказке» Злая Королева воспитывает сына дочери своей падчерицы (да, это также сложно, как и звучит). В «Пираты карибского моря. Мертвецы не рассказывают сказки» новый персонаж – Карина Смит, случайно оказалась дочерью капитана Барбоссы.
«Фантастические твари. Преступление Грин де Вальда» и вовсе – Болливуд в сеттинге мира Роулинг. Весь фильм герой занимаются тем, что ищут своих братьев, сестер, родителей и других родственников (жаль, в мире Роулинг нет аналога передачи «Жди меня»).
И трудно объяснить сценаристам, что даже когда фанаты фантазируют о детях любимых персонажей (а фанаты для того и существуют – фанфики писать), они хотят не самого факта наличия у героя детей, а увидеть героя в роли родителя. Посмотреть, как у них будут строиться отношения, как этот герой будет к ребенку относиться.
Пример – замороженный фанфик «Наследница Лорда» о дочери Волан де морта с говорящим именем Авада. И весь фанфик строится на том, что девочке можно ВСЕ! Любое желание моментально исполняется толпой послушных Пожирателей смерти. В общем, «папина принцесса», которой Лорд ни в чем не отказывает.
Хотя если судить по оригиналу, отцом Волан де морт был бы строгим. И, скорее всего, его дочь (да и ее мать) жили бы под постоянной охраной.
Дочь Волан де морта мы получили – но смысла в этом никакого не было. Пьеса «Проклятое дитя» не дало нам ничего– Дельфи просто существует и хочет вернуть отца. Хотя бы чтобы познакомиться. Дочь Волан де морта там выглядит также, как Нагайна – женщина, проклятая на обращение в змею из «Фантастических тварей». Просто есть. Она ничего не дает канону, не раскрывает характер Лорда. У них нет никакого взаимодействия (сцена, где с ней общается загримированный под Лорда Гарри не считается. Зато говорит, что Гарри лично присутствовал на убийстве своих родителей. Спасибо).
Хотя пьеса могла бы развиться в другую сторону – в сторону альтернативных миров. Или событий до гибели Лорда и Беллатриссы (если бы они были грамотно вписаны в канон).
Ладно, не будем о больном – пьеса «Проклятое дитя» давно стала раной на сердце фанатов Поттерианы. Не будем ее лишний раз трогать.
Однако классики прошлого обращались с темой родительства серьезнее. Даже если дети, казалось бы, не играют серьезную роль в сюжете, они могут показать героя с новой стороны.
Причем герой или героиня не обязаны быть хорошим родителем.
Более того – факт рождения ребенка не обязан быть хэппи эндом, как в сериалах с телеканала «Россия».
Не верите?
Вот вам несколько литературных «отцов и детей» (и матерей тоже)
Гордок Комсток (Джордж Оруэлл «Да здравствует фикус!»)
Все у меня не как у людей…До сих пор не дошли руки до романа «1984», зато прочла малоизвестную книгу Оруэлла «Да здравствует фикус!»
«Да здравствует фикус!» может попасть и в подборку историй о «голодных художниках», и о малоизвестных книгах известных авторов. И, возможно, он у меня туда попадет.
Главный герой – Гордон Комсток. Непризнанный поэт, обиженный на весь мир за свою неприязненность. Получает два фунта в неделю (не знаю, много это или мало), живет на съемной комнате, где главное событие вечера – тайное полулегальное чаепитие в своей комнате – квартирная хозяйка не разрешает.
Гордон находится в бесконечной войне с миром, с «Бизнес богом», с фикусами на окнах (так и вспоминается Маяковский с его «скорее головы канарейкам сверните, чтобы коммунизм канарейками не был побит!»), с рекламой быстрого завтрака «Детишки утром требуют хрустяшек»…И с определенной стороны с ним можно согласиться.
Если бы его ненависть к капитализму не сопровождалась потребительским отношением к окружающим было бы совсем хорошо. Полунищая сестра регулярно дает ему взаймы, а богатый друг Ревельстон и девушка Розмари назначены слушателями его жалоб на жизнь.
Гордон не хочет служить «Бизнес богу», сознательно отвергает работу в рекламном журнале, но придумывает сотни уловок, чтобы скрыть свое бедственное положение от окружающих.
Казалось бы, выхода из ситуации быть не может.
Но он появляется – беременность Розмари.
Теперь даже Гордон понимает, что гордо отвернуться от нерожденного ребенка и его матери, зная, что она не сможет его содержать, или отправить ее на операцию (в то время нелегальную и опасную) – это уже не независимость, а подлость.
Однако этот роман – не сериал с телеканала «Россия», и ребенок здесь – не символ абсолютного хэппи энда с «зайками и лужайками». Можно рассмотреть его появление как спасение Гордона или как наоборот – Бизнес бог все-таки его поймал (хотя, судя по прежнему поведению героя – он его и не отпускал). Будет ли это его личной победой или поражением перед «системой» - здесь могут быть разные мнения.
Единственное, что я бы добавила – дальнейшую жизнь героя.
В начале он мечтает о бомбежке Лондона. О войне, которая сотрет с лица если не земли, то по крайней мере Лондона, всю эту рекламную муть, все эти «детишки утром требуют хрустяшек».
На дворе 30 ые – то есть до бомбежек Лондона осталось всего ничего.
Как бы Гордон относился к немецким бомбежкам, если в этом городе живут его жена и ребенок?
Да и персонаж так и не изменился по-настоящему. Его нынешняя позиция, скорее – «идея хороша, плох исполнитель».
М. Арцыбашев «Жена»
Что-то начала с темы отцов. Возможно, ее и продолжу, а матерей разберем в следующий раз.
Рассказ Арцыбашева «Жена» чем-то перекликается с «Да здравствует фикус». Герой тоже творческая личность и ненавидит обыденную жизнь и мещанство.
Интересно, что эгоист Гордон изначально тоже не слишком рад беременности своей девушки – и даже не столько потому, что нужно жениться, а потому что нужно выбирать – долг или принципы (хотя тут принципы вполне можно было бы заключить в кавычки).
Но Гордон все же переступает через собственную гордость (Оруэлл, наверное, даже не подозревал, что имя его героя на русском языке заиграет новыми красками).
Герой Арцыбашева, вроде, не гордый, но не терпит слово «долг». А тут ему говорят, что он кому-то что-то должен – а он ни у кого не занимал.
— Даже у животных, — растерянно говорила жена и делала руками такое движение, будто хваталась за что-то скользкое и твердое.
— Глупости! — крикнул я. — Терпеть не могу этого… Воробушки, голубки, волчица с детенышами!.. Удивительно!.. Да какое же нам дело до всей этой дряни? Когда человек сделает что-либо, хуже чего нельзя, говорят — «зверство». А когда надо разжалобить, сейчас на сцене «животные»… Ха! Не надуете! — сказал я со злобной радостью. — С какой стати я стану руководиться всякой дрянью вроде воробьев, синиц… и что там еще!.. Да тот же воробей… Он только самку кормит, а посади его в самом деле на яйца… ни за какие коврижки не сядет воробей на яйца, черт бы его драл совсем!..
— Так хоть самку же кормит… — странным жалким голосом сказала жена.
— Э, я не о том… — с досадой сказал я. — Кормит… и я кормить буду, и об этом говорить не стоит… Это слишком справедливо, просто и хорошо, тут жалость уж одна чего стоит… Но всю жизнь свою в жертву приносить, перенести все свое «я» в другого человека, в жену ли, в ребенка…Да с какой стати?.. За что?.. Если ты раба по природе, так тем хуже для тебя… А я не хочу!..
И выбирая между «должен» и «хочу» герой делает однозначный выбор в сторону личной, ничем не ограниченной свободы.
Лесков Н. «Колыванский муж»
Одно из недавно прочитанных произведений Лескова.
И здесь камнем преткновения становится не сам факт рождения ребенка, а его религия.
Мы привыкли к романам, где любовь побеждает вообще все – семейные и национальные конфликты, личную месть за близких…
«Любовь все преодолеет», - говорит нам культура.
А как быть, если супруги из разных стран с разными конфессиями?
Можно уважать веру друг друга. А в какую веру крестить детей?
Герой другого лесковского произведения – Иван Флягин, решил эту дилемму просто. По сути, она и дилеммой для него не была. Дети от татарских жен, крестить он их не может – значит, они и не его дети.
«Я их за своих детей не почитал».
И дело не в кровном родстве. Любой тест ДНК, существуй он тогда, показал бы физическое родство.
Но только физическое.
Когда я читала «Очарованного странника» в школе, меня это возмутило.
Но именно то, что Флягин не позволил себе привязаться к татарским женам и татарским детям, дало ему возможность в итоге вернуться домой, в Россию.
В этом произведении перед нами другой Иван. Не неграмотный крестьянский сын, а дворянин и офицер. С хорошим образованием, знанием культуры, высокими чувствами и так далее.
Но с полным отсутствием характера.
Возможно, именно это помогло ему привязаться всем сердцем к немецкой семье из города Ревель (ныне Таллин, столица Эстонии).
Семья как на подбор, «дамы приятные во всех отношениях».
Мать Генриетта Васильевна (Винегрета Васильевна, как ее называют в России), дочь Лина, двоюродная сестра красавица Аврора. Брат хозяйки так любезно дает Ивану службу на корабле и всячески помогает его продвижению.
Семья замечательная. Верующая, но веру свою не навязывают, доброжелательные, благородные и т.д.
Перед поездкой родственники предупреждают Ивана – дружи, но не привязывайся. Иначе сам не заметишь, как тебя «переделают».
Однако Иван, к тому моменту не раз обжегшийся в личных отношениях, бросается в теплоту немецкой семьи.
И в итоге женится на Лине.
Все более чем хорошо. Лина ждет первенца, родители Ивана требуют от него сына Никиту.
Для них православное вероисповедание будущего внука такая же очевидная вещь, как восход солнца. И после внука креститься в православие должна и Лина.
Иван крестить жену не хочет – слишком уважает их семейные убеждения, чтобы навязывать свои.
И вот накануне родов его отправляют в плавание.
И по возвращении ему радостно сообщают о сыне…Фриде.
Оказалось, мальчика успели окрестить по лютеранскому обычаю.
- Пастор! - закричал я.
- Да, конечно, пастор, наш добрый и ученый пастор. Я нарочно позвал его. Я другого не хотел, потому что это ведь он, который открыл, что надо перенесть двоеточие после слова "Глас вопиет в пустыне: приготовьте путь Богу". Старое чтение не годится.
- Позвольте, - говорю, - но ведь я его задушу моими руками!
- Кого это?
- Этого пастора!
- За то, что он перенес двоеточие?
- Нет, за то, что он смел окрестить моего сына! Барон выразил лицом полнейшее недоумение.
- Как зачем окрестил сына? Как душить нашего пастора? Разве можно не крестить?
- Его должен был крестить русский священник!
- А!.. Я этого не знал, не знал. Я думал, вы так хотите! Но ведь лютеране очень хорошие христиане.
- Все это верно, но я сам русский, и мои родные русские, и дети мои должны принадлежать к русской вере.
- Не знал, не знал!
- Зачем же мои семейные, жена, теща не подождали моего возвращения?
- Не знаю - судьба, перст...
Не знаю, возмущаться или восхищаться особой наглостью немецких родственников - так великолепно они отыгрывают полное непонимание его реакции.
«- Да, это перст Божий.
- Ну, позвольте... уж вы хоть перст-то оставьте.
- Отчего же? Когда нельзя понять, - надо признать перст.
- А я скорее согласен видеть в этом чей-то шиш, а не перст.
Он остановился, как будто долго не мог понять, а потом помотал перед собою пальцем и произнес:
- Ни-ни-ни! Это перст!.. И вы никогда больше не говорите "шиш", потому что "шиш", это русский нигилизм.
- Ну уж, нигилизм или не нигилизм, а я тут перста не вижу. Перст не указывает, как обманывать человека, а здесь обман, и потому я принимаю это за шиш, показанный всему моему дальнейшему семейному благополучию. Семейное счастье мое расстроено...
- Почему?
"Ах ты, - думаю, - тупица этакий! Еще извольте ему разъяснять "почему"!"
- Я не могу больше верить самым близким людям.
- То-то: почему?
"Фу, черт тебя возьми! - думаю. - Ишь в чем у них, между прочим, сила кроется. Чего они не хотят понять, того и не понимают…»
Этот же трюк они провернули еще дважды, с небольшой поправкой. О второй и третьей беременности ему просто не сообщали, а вместо этого внушали ему, что Лина больна, и ей требуется операция. Накануне родов Ивана отправляют в плавание, а потом успокаивают его ярость лаской и деланным непониманием, в чем проблема.
Русский Иван бесится – но сделать уже ничего не может. Только сыпать пустыми угрозами «написать донос» (надо полагать, в Священный Синод, поскольку их поступок мог трактоваться как преступление. Дети смешанных браков должны быть православными) и даже выбросить второго младенца из окна.
Но и Лина, и Винегрета Васильевна понимают – ничего из этого он не сделает.
Повесть начинается с того, как семья провернула этот фокус уже в третий раз.
Иван бесится, выгоняет жену и тещу из дома, выбрасывает из окна детскую кроватку.
Но немецкая семья ко всему относится спокойно – они знают, что русский зять перебесится и все равно смириться. Как смирялся уже дважды. И смириться в четвертый, пятый и десятый раз.
Чувство долга перед братом тещи, перед женой и детьми опутают его по рукам и ногам.
Может, следовало бы забрать жену и детей и уехать в Россию, чтобы здесь перекрестить их в православие (священника он находит в Таллине, но он слишком слаб и над его историей просто беззлобно смеется. Пойти против влиятельной немецкой семьи он не может и не хочет). Но Лина никогда не согласилась бы оставить свою старую мать. Да и та не отпустит ее в Россию, поскольку к русским в этой семье относятся с тайным неодобрением.
Уехать одному и развестись? Можно было бы, если бы герой уже не обжегся дважды с двумя прошлыми женами.
В итоге дети становятся сильнейшим якорем, который плотно держит Ивана возле немецкой семьи. Даже сильнее благодарности брату тещи, «который столько для нас сделал».
В финале Иван потерял все. Он адмирал, но немец. Он отец трех немецких сыновей и трех немецких дочерей. Он не пишет родителям, потому что ему стыдно признаться, что все его дети – иноверцы.
Перечитав, задумалась – а немецкой семье зачем нужен русский зять? Выгоды они никакой не получают, напротив – помогают ему в карьере. Помогай, да еще и терпи его истерики каждый раз. И думай – выбросит он из окна следующего ребенка, крещенного в лютеранство? Люльку третьего сына он уже выбросил.
Да и зачем устраивать эти спектакли, если они знают потенциальную реакцию?
Одного западного желания «переделать русского человека» тут явно недостаточно.
Вот так. Три отца с разной степенью ответственности. И разным влиянием отцовства на судьбу. Отец, который «ушел в закат», отец, который ради ребенка пересмотрел свои принципы и отец, который был вынужден этими принципами полностью пожертвовать ради того, чтобы оставаться хорошим мужем и отцом.
Признаюсь, из всех троих мне жаль только последнего. Каким бы слабовольным он не был, такого отношения к себе не заслужил.
А вы что думаете?