Душа моя…
Так он ее называл. Все двадцать два года совместной жизни.
Каждый Божий день.
Любовался на нее, как на икону или картину фламандских мастеров, которых обожал.
Писал стихи и посвящал ей.
Дышать на нее боялся.
Смотрел, как она спит, и замирал от восторга. Неужели, такая красота, и вся ему досталась?!
Не хотел делить ее ни с кем. Отказался от ребенка, которого она понесла было. Открестился от этой новости сразу, как только узнал. Да так, что стало понятно – поступи она по-своему, и все! Идиллия будет разрушена, а любовь растоптана.
- Не порти все! Умоляю! Я этого не вынесу! Ты мне нужна! Только ты! В тебе жизнь моя! Душа моя!
И она послушалась. Спасовала. Потому, что тоже любила его больше жизни, как ей казалось.
Своей. Не ребенка. Вышла из кабинета врача с остановившимся, пустым взглядом, и впервые не ответила на заботливо заданный вопрос:
- Как ты?
Как-как… Да никак! Оборвалось что-то внутри. Тоненькое, важное, то, что держало рядом, не давая душе усомниться – твое! То самое, долгожданное, желанное…
Уговаривала себя. Думала, что пройдет, ведь время лечит.
Не прошло. Ныло где-то там, на краешке души, не давая спать по ночам. Гоняли взапуски по щекам непрошенные слезы.
- Ты плачешь?
Теплые руки обнимали ее, лаская, но ей хотелось вовсе не этого.
Кричать хотелось. Спросить, почему так, а не иначе.
Не могла. Понимала, что если спросит, то поставит точку. Жирную такую, черную, страшную.
Боялась. После ухода мамы до чертиков боялась остаться одна.
Кому будет нужна? Пустая, без всякой надежды на то, что сможет когда-то стать матерью? Дать ему то, что он непременно когда-то попросит. Просто позже, когда созреет.
Кто ее приголубит и погладит по голове ночью, утешая?
Жила. Понимая, что уже не так уж и любит.
Привыкла.
К тому, что он рядом. К тому, как варит для нее кофе по утрам и приносит маленький поднос в спальню. Только так.
Маленькая фарфоровая чашечка, ароматный дымок над нею, крошечная вазочка с единственным цветком. Непременно свежим. Когда зимой не хватало времени сбегать с утра в магазин за углом, в ход шли цветы многострадального декабриста, стоявшего на окне.
Цветка, оставшегося ей от мамы…
Маму она любила. Мыла ей ноги, больные, слабые, и плакала от того, что понимала – еще немного и одиночество…
А мама не плакала. Утешала ее и говорила:
- Подумай. Жизнь у тебя одна. Другой не будет.
Почему она не слушала? Почему не понимала?
Или не хотела понимать?
Мама ушла, а он остался.
Говорил что-то, пытался утешить, не понимая, что такую боль не заболтать, не прогнать простыми разговорами.
Тогда она уже понимала, чего лишила себя. Вот этого тазика с теплой водой, ласковых рук, которые омоют ей ноги, когда придет время, и понимания того, что все не напрасно. Что есть продолжение…
У нее продолжения не было.
Она просила.
Он не понимал.
- Зачем нам еще кто-то? Да еще чужой ребенок?! Сама подумай! Наследственность, гены… Бог знает, что еще! Нет-нет! У нас своя жизнь! Разве она тебя не устраивает?
Она молчала.
Ей нечего было сказать в ответ. Понимала, что виновата сама в том, что не стала требовать от жизни все и сразу. Получила бы или нет – вопрос десятый. Главное, что даже пробовать не стала.
Работа, курорты, дача.
Пустые дни и иногда страстные ночи.
Собачка, которую она завела, уже не спрашивая его разрешения. Прогулки по вечерам в парке и тоска – зеленая, вязкая, словно тина в пруду. Она путалась в этой тоске, отдирая ее от себя – липкую, гадкую. Пыталась найти, за что уцепиться в жизни, чтобы не плакать больше по ночам и не подпускать к себе ненависть.
О, эта подруга была ей хорошо знакома! Они с ее любовью ходили рядом, рука об руку, слаженно шагая в такт и обнявшись так крепко, что не разобрать было, где кто.
Когда он засыпал, она часами смотрела на него и думала, думала, думала… Обо всем на свете.
А однажды взяла в руки нож. Играла с ним, сидя на краю кровати, и снова думала.
А потом отнесла нож на кухню, тщательно вымыла зачем-то, и убрала в ящик, испугавшись того, что пришло ей на ум в этой страшной тишине.
Он заболел.
Она была рядом. Выхаживала, как младенца, понимая, что если его не станет, то придет свобода.
А она этой свободы не хотела. Боялась ее, как огня. Понимала, что эта свобода, такая желанная и пугающая, опалит, сожжет, не оставив даже пепла, ее душу.
- Люблю тебя… - хрипел он, перекатывая по расшитой ее руками и промокшей насквозь наволочке тяжелую, чумную какую-то, голову.
Она в ответ молчала. Меняла на лбу мокрую тряпку, приносила воды, и снова сидела молча рядом, отсчитывая минуты, часы, дни… Свою вечность…
Он поправился.
Она слегла.
Не помнила ничего. Металась в бреду, крича от боли.
Болела душа. Рвалась, плакала, просила воли.
Не дали.
Она очнулась и пошла на поправку.
Он обрадовался и решил, что все в прошлом. Ее несвязные, странные слова и обвинения. Широко раскрытые, требующие чего-то, глаза, в которых застыли слезы и страх.
И снова жили. Спокойно, порой даже весело, но как-то иначе. Теперь что-то было между ними. То, что не звали и не просили прийти.
Она это чувствовала хорошо.
Он – не слишком. По-прежнему звал ее:
- Душа моя!
Но это было уже скорее по привычке, нежели по сути.
А потом он ушел.
В одночасье собрал свой небольшой чемодан, с которым обычно ездил в командировки, и сказал:
- Прости меня, душа моя! Там меня ждут.
- Кто?
- Она. И дети.
- Дети?
- Да. Двое. Ведь ты не могла... А в них моя душа, жизнь, счастье…
- Иди!
- Ты даже не спросишь, вернусь ли я?
- Нет. Зачем?
Дверь, порог, пустота…
Свобода…
Она не стала плакать. Так, разве что, немного. По потерянному времени и собственной глупости, такой молодой когда-то и странной.
Он делил все. Даже ложки.
Она была готова отдать что угодно, чтобы только не видеть его больше и не слышать его голос.
Их развели.
Она получила больше, чем он посчитал нужным ей оставить. Его это разозлило. Ей было все равно.
Дача осталась за нею. Оформлена была когда-то на ее маму и досталась по наследству. И теперь она благодарила свою прозорливую маму, которая почему-то поняла все о нем сразу, как только увидела.
- Ты не будешь с ним счастлива!
- Почему?
- Он любит только себя.
- Он говорит, что я его душа.
- Не будет тебя – будет другая. Вот увидишь.
- Ну что ты, мама! Он так меня любит!
- Мне страшно за тебя…
- Не бойся! Ты же рядом…
Не было больше мамы. Не было его. Никто больше не называл ее: «Душа моя!»
Была дача. И были розы. И была весна.
Было прохладно и ветрено. А печь почему-то капризничала. Ей пришлось искать того, кто сможет это исправить.
И он пришел. Посмотрел внимательно сначала на нее, потом на печь. И сделал все так, чтобы было тепло.
И даче, и ей.
Он не называл ее любимой. Не писал ей стихов. Не говорил о том, что жить без нее может.
Не называл ее: «Душа моя!»
Просто дал ей то, чего она так хотела.
Прошел с нею курсы приемных родителей и стал отцом малышу, которому она протянула руку.
Просто, без лишних вопросов, протянул свою и сжал осторожно маленькую ладошку.
И стало их вдруг не двое, а трое.
И пришло счастье.
И душа ее, обретя покой, возрадовалась, потому, что ей больше не нужно было рваться на части. Она стала цельной и живой. Такой живой, что порой становилось страшно и немного смешно.
Потому, что только теперь она начала понимать, что значит любить…©
Автор: Людмила Лаврова
©Лаврова Л.Л. 2026
✅ Подписаться на канал в Телеграм
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
Поддержать автора и канал можно здесь. Спасибо!😊