- "(Бюрократия) была сильной, пока была невежественной".
- "Просто юношам не хочется учиться,—ну, как не хочется есть траву. Потребности нет—и баста. Те, кто сентиментально воображают, будто народ «жаждет знания», ошибаются грубейшим образом".
- "Образованности книжной достигали только люди даровитые, для которых наука была не грузом рабочего осла, а той драгоценной ношей, которую—как вырытый клад—несут, не замечая усталости".
- "Издревле у нас установилось понятие о порядочном человеке, как человеке праздном, который не нуждается в специальном ремесле для добывания хлеба. Заодно с дворянскими детьми стали втягивать в праздное образование и разночинцев, и затем удивляются, что интеллигенция наша вышла беспочвенной".
18 марта 1907 г.
Стоят дивные лунные ночи с едва мерцающими, гаснущими на все лето звёздами. Стоят яркие солнечные дни. Гремят снеговые потоки, журчанью их вторят в небе жаворонки. Что это за чудное «общежитие» мир Божий! Затормошенный до одури плохой политикой и суетой, погружённый в мир полусумасшедшей человеческой «воли» со всеми её извращениями, иногда, на прогулке, в сумерках, в час заката вдруг точно очнёшься, вдруг очутишься в ином, прекрасном мире, мире «представления», как его называл Шопенгауэр. Куда ни взглянешь в эти минуты пробуждения, что за прелесть! Какое изящество эти деревья, ещё оголённые, строгого, как арабский узор, рисунка. Какая красота в догорающей полоске зари на небосклоне. Как удивительны эти погружённые в бездонную вечность созвездия, кругом которых вспыхивают и угасают бесчисленные создания, такие же мгновенные и восхищённые, как сейчас у вас. Что ни говорите, истинная жизнь—эти трогательные, едва уловимые, исчезающие как призрак ощущения.
Гуляя среди природы, я часто думаю: вот великая школа человеческого рода, и какой вздор, будто народ не образован. Он образован во всей доступной ему степени, и если всё ещё дик и груб, то вовсе не от недостатка облагораживающих влияний. Влияния эти, с тех пор как свет стоит, льются от золотого солнца, от голубого неба, от неисследимо-разнообразной, всегда удивительной, глубокой, прекрасной жизни.
Флоренция—гордится галереей Питти, где чуть ли не дюжина картин одного Рафаэля, не говоря о других великих художниках Возрождения. Все столицы гордятся дворцами, величественными храмами, музеями, статуями, картинами, не без основания полагая, что красота есть свет, и сокровища красоты—просвещают народ.
Но ведь и самые глухие деревни погружены в роскошный музей природы, где те же линии, те же рафаэлевские краски окружают человека, и притом в разнообразии неизмеримо большем. Если музеи просвещают, должна просвещать и сама природа. И мне кажется, она и делает это—в меру человеческого вмещения. Как Гомер, природа «даёт юноше и старцу сколько каждый вместить может». Если огромное большинство рода людского остаётся тёмным, то может быть по той же простой причине, по какой черны вороны и галки. Сколько бы ни лило солнце светлых лучей, они не отбрасываются от некоторых поверхностей. Настройте школ, университетов, академий— уверяю вас, выйдет мало толку. В Италии десятки университетов, из них некоторым по полтысяче лет и больше. Это не мешает итальянской народной массе быть в некоторых отношениях ужасающе тёмной. Зато в других отношениях, где школа совсем не действовала,—что это за чуткий, нежный, утончённый народ! Вспомните народную песню, которая никогда не преподавалась в школе, вспомните чудный язык, поэзию воображенья, изящество любви. Подобно соловьям, которые не обучались в консерваториях, некоторые народы уже рождаются артистами. С этой, особенной стороны природа их воспитывает и просвещает, с других сторон она совершенно бессильна.
Всеобщее обучение? Обязательная грамотность? Прекрасно, я стою за них, хоть уверен, что не в них нужда. Я стою за них потому, что если хоть сотню даровитых людей школа может выдвинуть, то следует строить школы. Чтобы добыть золотник золота, промывают сто пудов песку. Но песок после этой операции остаётся песком,—разве чуть-чуть почище. Все знают множество так называемых «образованных» людей, умственная сила которых нисколько не выше, чем у иного трубочиста или полотёра. Если народ ропщет, что ему недоступна высшая школа, он может утешиться: в сущности точно так же она недоступна и для богатых классов. Богатым людям, которые могли бы учиться в течение всей долгой жизни, не хочется учиться. Вслед за получением диплома у большинства не оказывается никакого научного аппетита, почти никакого интереса к знанию. Основная причина банкротства нашей высшей школы вовсе не политика; политика—только предлог, и чисто детский. Просто юношам не хочется учиться,—ну, как не хочется есть траву. Потребности нет—и баста. Те, кто сентиментально воображают, будто народ «жаждет знания», ошибаются грубейшим образом. Если бы он жаждал знания, то через два-три поколения уже был бы образованным. Просвещение бесконечно дешевле хлеба, оно дешевле водки, которой народ, к несчастию, действительно «жаждет».
Пропивая около двух миллионов в день, русский народ, если бы тянулся к знанию столь же страстно, как к помрачению ума,—мог бы ежедневно строить по университету. На поверку же выходит, что и десятка университетов на пространстве шестой части света для нас слишком много. С тех пор, как университеты заведены, в них всегда учились у нас возмутительно плохо. Об этом свидетельствуют мемуары множества лиц; некоторые из студенческих воспоминаний напоминают записки из сумасшедшего дома: до такой степени наука профанировалась безумно и преступно. Столетие учебного «кое-как» разразилось катастрофой, напоминающей результат военного «кое-как». Плохая машина скрипела, скрипела, наконец остановилась. Я не спорю,—часть студентов всегда училась, и некоторые с увлечением, иначе у нас не было бы даже той горсти хороших учёных, что была и есть. Несомненно и теперь найдутся юноши, духовный голод которых не считается с забастовками, а берёт свой хлеб там, где находит. Но кроме этих прирождённых аристократов мысли, огромное большинство молодёжи остаётся тем, чем родилось—чернью. Я сомневаюсь, что теперешнее far niente (ничегонеделанье - итал.) студенчества слишком вредно. Они, скажете вы, останутся круглыми невеждами. Так что же? Ведь такими же они остались бы и окончив курс, или почти такими же.
СВОБОДА ШКОЛЫ
Если правительство видит себя в безвыходном положении, не зная, что делать с десятками тысяч молодёжи, бунтующей, поедая народный хлеб, то это продукт ошибки, сделанной полтораста лет назад. Тогда вообразили, что народ «хочет» просвещения и что правительство «обязано» его дать. Ошибка грустная. Более наблюдательная власть поняла бы, что никакой особенной охоты к науке у нас не было, и обязательства пополнить этот промах Творца на правительстве вовсе не лежит. Кто хочет учиться—учись, сделай милость!—но на свой страх и риск. Единственно, что было преступно со стороны правительства—это класть разные преграды науке, стеснения, цензурные ограничения и т.п. Но если не преступно, то очень неумно было прибегать и к обратной роли—натаскивать на знание народ, очевидно несклонный к нему. Соблазном диплома, т.е. огромных политических прав, соблазном привилегий государственной службы, дворянства, генеральства и т.п. правительство завлекало в нежные сети умственного развития ту инертную массу, которая рвала эти сети и уплывала вместе с приманкой.
Более умное английское правительство предоставило народу просвещаться, как ему угодно,—и результат вышел превосходный. Свобода школы повела к тому, что образованности книжной достигали только люди даровитые, для которых наука была не грузом рабочего осла, а той драгоценной ношей, которую—как вырытый клад—несут, не замечая усталости. Кто затрачивал продолжительные и бескорыстные усилия, не соблазняемый никакими «правами», тот доказывал этим, что ему школа действительно нужна, и что она пойдёт действительно впрок. Великое же множество равнодушных к знанию Англичан спешили воспользоваться правом свободного гражданина—не учиться, и направляли свою энергию к практическим делам. Практика ничуть не глупей теории, ничуть не менее поучительна, чем та. Скорее наоборот. Отдаваясь практике, молодые Англичане быстро выучиваются любой специальности и становятся образованными помимо школы. Молодёжь не тратит там чуть не трети жизни на тоскливую долбню учебников, варварски составленных; идеальным учебником служит непосредственное дело, к которому человек готовится. Мальчик на побегушках переходит в подмастерье, подмастерье—в мастера, и это во всех сферах, включая государственную жизнь, литературу, науку. Диккенс и Фарадей вышли из таких мальчишек. Половина профессоров Англии не были сами в университетах. Там спрашивают не диплом, а знания: там не интересуются, каким путём вы набили кошелёк, лишь бы в нём оказалось высокопробное золото.
У нас же, к глубокому несчастию, просвещение с самого начала свернуло, как и финансы, с золотой валюты на бумажную. Диплом сделался ассигнацией, подобно другим кредитным знакам, весьма фальшивой. Под диплом попало множество прирождённых тупиц, захватив государственные места, они составили непереходимый барьер для проникновения к тем же местам более даровитых людей: процент талантов ведь всюду мал. Вот коренная причина вырождения на ней бюрократии. Она была сильной, пока была невежественной. В век Петра, Екатерины, при равном невежестве—таланту оказывалось предпочтение, и мы имели тогда весьма энергических администраторов, полководцев, людей огромного практического знания. Когда по почину педанта Сперанского потребовали дипломов, критерий карьеры изменился. (О Сперанском см. https://dzen.ru/a/aT2mPbo2jSnD9ukp - Ред.) Оказалось, что если талант—принадлежность избранных, то диплом доступен всем. Особенно он доступен в нашей отвратительной школе, принизившейся до общественного невежества, вместо того, чтобы возвысить последнее до себя.
Что делать правительству с громадной почти остановившейся машиной школы? Я посоветовал бы бросить её, вот и всё. Если школа действует,—отлично, чего же лучше. Перестала действовать,—закрывайте её. Это тем легче сделать, что фактически бездействующая школа закрывает сама себя. Если народ действительно хочет знания, пусть заводит какие угодно школы. Если общество желает быть образованным, пусть строит гимназии и университеты и строго следит за ними. Правительственные дипломы, привилегии, «права» следует уничтожить, как чрезвычайно вредный соблазн, как профанацию науки, как серьёзный тормоз к просвещению. Пора высшей школе быть свободней. Какая забота тогда правительству, учатся студенты или нет? Если родители, оплачивающие ничегонеделание своих балбесов, находят в этом удовольствие,—это уж их дело. Если заводы будут принимать невежественных инженеров, если гимназии будут терпеть невежественных учителей, а канцелярии и конторы—полуграмотных чиновников,—это опять их же печаль. Горький опыт скоро заставит каждого потребителя образованности искать лучших деятелей. Именно тогда мы станем на ноги, когда войдёт в действие великий закон, совершенствующий всё живое,—закон естественной конкуренции.
Говорят: правительству нужны образованные чиновники. Закрыть школы—значит—остаться без чиновников. Какой вздор! Достаточно-образованные люди всегда найдутся; в наш век им невозможно не быть, если конечно не требовать от столоначальника магистерского диплома. В силу какого-то странного заблуждения, от всякого деятеля казна требует не превосходного знания одного, специально-нужного дела, а отвратительного знания сорока совершенно ненужных ему предметов. В результате малограмотный фельдфебель часто сведущее своего капитана, а какой-нибудь старый писец в канцелярии авторитетнее начальника отделения. Но попробуйте другой способ. Требуйте от каждого только его роли, и для одной роли найдёте не только актёров, но даже артистов, ибо почти нет профессии, где бы ремесло долгой практикой не достигало искусства.
Откуда берутся неудачники.
У нас школа поставлена так нелепо, что юноша до самой зрелости не знает, что из него выйдет. В годы, когда человек слагается, он не знает, во что ему сложиться, и это называется «общим образованием». В результате молодой человек не слагается никак. С отвердевшею душой он становится не способным ни к какой специальности, ко всем им равнодушным. Отсюда угрожающий процент неудачников: вот прямое следствие так называемого «общего образования». В старину было меньше лишних людей потому, что специализм начинался ещё в низшей школе. Семинаристы шли только в священники, кадеты только в офицеры, теперь же окончившие духовную академию идут иногда в бухгалтеры, а офицеры генерального штаба хотят быть судьями.
Не будь нелепых требований казённого диплома, здравый смысл общества заставил бы вернуться к более естественным, более скромным нормам. Жизнь дело трагическое. У многих нет ни средств, ни времени готовить сына к какой-нибудь профессии в течение 10-15 лет. Чуть подрос мальчик, его втягивают в практический труд, рассчитывая, что этим путём он всего лучше и научится. Каждая школа в сущности должна быть технической, ибо только такая школа вовлекает ребёнка в серьёзное, ему понятное призвание в том возрасте, когда душа лепится, как глина. Если бы наши жалкие «общеобразовательные» школы были заменены техническими, то из них выходило бы неизмеримо больше дельных, знающих хоть что-нибудь, втянувшихся в привычку к труду людей, чем теперь. Так как хорошо изучить хоть одну специальность гораздо образовательнее, чем нахватать всего понемножку,—то из технических школ мы имели бы даже в общем смысле более образованных людей, чем теперь.
Правительство сейчас не знает, что делать с полчищем ленивых неврастеников, наводнивших канцелярии. Крайне несведущие люди, которым перелистать пустое дело—угрожает переутомлением, люди капризные, требующие чинов, окладов, наградных,—всё на основании «диплома»,—что делать казне с этой оравой своих агентов? Теперь, когда эта орава будирует, записывается в кадеты, из-под полы рукоплещет бунту ...
Да-с, положение получилось весёленькое. Вот и обнаружилось, что такое русская школа. Она никогда не была серьёзным средством просвещения. Затаённой подкладкой её всегда было—казённое воспитание, снабжение дворянских детей тем поверхностным развитием, какое казалось нужным для праздного человека. Наше общее образование и теперь, как во времена Пушкина: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Издревле у нас установилось понятие о порядочном человеке, как человеке праздном, который не нуждается в специальном ремесле для добывания хлеба. Заодно с дворянскими детьми стали втягивать в праздное образование и разночинцев, и затем удивляются, что интеллигенция наша вышла беспочвенной. Вслед за детьми Обломовых и Рудиных на казённые хлеба тянутся и дети выходцев из народа. Из какого бы слоя ни вышел юноша, стоит ему коснуться школы, он становится ленивым, слабым, вялым, безбрежно-мечтательным,—тем рефлектиком и гамлетиком, каких зарисовал ещё Тургенев. А после героев Тургенева наша школа свирепствовала ещё сорок лет. Воспитывая праздных людей, правительство кончило тем, что попало в плен им. Хочешь не хочешь, корми орду чиновников, да ещё трепещи, что дети их откажут тебе в чести кормить их. Студенты бастуют—какой ужас!
Будь у нас правительство национальное, сильное здравым смыслом, оно не только не трепетало бы, но в интересах нации из теперешней школьной трагикомедии сделало бы аферу. Вы бастуете?—спросило бы оно студентов—Вы не хотите служить правительству? Чудесно. Мы в таком случае сокращаем штаты. Только и всего. Ни для кого не тайна, что если правительство приглашает сто чиновников, то это ещё не значит, чтобы в самом деле была нужда именно в ста чиновниках. Строго говоря, обошлись бы семьюдесятью, даже пятьюдесятью чиновниками,—а кое-где даже десятью. Ещё в крепостное время, по мере того, как дворянство проматывало свои поместья,—канцелярские штаты начали сильно пухнуть. После крестьянской реформы, когда помещики бросились в города,—расширение штатов пошло в гору. Оскудение в семидесятых годах, эра оживления—в восьмидесятых плодили одни казённые места за другими...
Не то чтобы люди подыскивались к должностям, а часто должности создавались для людей.
Учреждались целые «советы» при министерствах, чуть не целые ведомства, специально для кормления слегка запутавшихся или поскользнувшихся в карьере господ. Естественно в конце концов, что правительственная агентура разрослась в огромную армию. Чтобы пополнять эту армию, требуется ежегодный набор «окончивших». И если молодые люди вдруг бастуют, не пожелают «окончить» курс, правительству как будто угрожает крах. Но это в сущности чистейший вздор.
Сократите штаты до действительно государственной необходимости,—и вы не будете нуждаться в услугах забастовщиков.
Уничтожьте сотни и тысячи фиктивных, фантастических должностей, особенно по части ревизии и инспекции, сократите ненужные учреждения, переложите часть громадной правительственной опеки на общественное самоуправление, и вы снимите с себя позорную зависимость от школы.
Как только школа заметит, что правительство в ней не нуждается, дурь быстро пройдёт. Ведь это только в тюрьмах, в отчаянии бессильной злобы, объявляют голодовку, да а то физическую. Там угрожают вовлечь начальство в ответственность за свою смерть. Объявить же умственную голодовку, серьёзно обречь себя на невежество, на оглупение—это едва ли в силах сделать хоть одно поколение молодёжи.
Сейчас бездельничают, не учатся, бунтуют, но когда увидят, что это нимало не интересует правительство,—лучшие из молодёжи схватятся за лекции и наверстают упущенное. Что касается неисправимо-испорченного элемента молодёжи, о нём жалеть не приходится. Выгода огромная для государства, если эти господа никогда не окончат курса. Значит, в своё время они не проникнут к влиятельным постам и не внесут туда своё замаскированное дипломом ничтожество.
Отмена прав по образованию и закрытие бунтующих школ вместе с сокращением канцелярских штатов—всё это было бы блестящим шагом со стороны власти. Об отмене прав по образованию и о сокращении штатов заявляют ведь и революционеры. Тем удобнее применить эту убийственную для революции меру. Если вы скажете, что она усилит число недовольных, то их теперь так много, что немножко больше—не всё ли равно?
Теперь недовольные чиновники и студенты будируют на казённый счёт, тогда им придётся оплатить это удовольствие из своего кармана.
Редактор - Игорь ДЬЯКОВ
Технический редактор - Алексей КОЛЧЕВ
-----------------------------------
Помощь каналу - Сбер №2202 2007 7016 6997 Игорь Д.