В пятницу я приехала на дачу позже обычного, уже в девятом часу. Электричка тащилась, перед переездом встали на двадцать минут, и от станции я шла пешком в полной темноте, подсвечивая дорогу телефоном. Калитка была не заперта. Не просто прикрыта – а именно не заперта, щеколда откинута, и внутри, на крыльце, горел свет.
Я остановилась у входа, поставила сумку на землю. В доме кто-то был. Не воры – воры не включают верхний свет и не паркуют машину у всех на виду. Машину я заметила ещё с поворота: тёмный кроссовер, багажник нараспашку, на траве – две картонные коробки и складной стульчик.
Я вошла, сняла туфли. В прихожей на коврике стояли грязные кроссовки примерно сорок третьего размера. Из кухни доносился голос – женский, громкий, с интонациями хозяйки.
– ...а я говорю: давай сразу ещё и лампочки поменяем, чего тянуть-то. Всё равно приехали.
На пороге кухни я увидела Кристину – жену племянника. Она стояла спиной ко мне, у открытого навесного шкафчика, и перебирала банки с вареньем. Рядом на столе лежал её телефон, включённый на громкую связь. Звонила, судя по голосу, моя сестра.
– Кристин, ты Олю предупредила? – спросила сестра из динамика.
– А чего предупреждать? Она всё равно в эти выходные не собиралась. Дима сказал: тётя Оля на следующей неделе только приедет.
Я кашлянула. Кристина обернулась.
– Ой.
Я ничего не сказала. Просто смотрела на неё. Она вытерла руки о джинсы и улыбнулась – так улыбаются люди, которых застали за неловким, но не постыдным делом.
– А мы тут решили порядок навести. Вы же говорили – полку надо прибить. Дима прибил. И калитку смазал, а то скрипела.
Я перевела взгляд на полку. Она висела на три сантиметра выше, чем нужно, и не на тех саморезах – слишком длинных, один даже пробил заднюю стенку шкафчика насквозь. Эту полку я сама прибивала десять лет назад, когда покупала дом. С тех пор она висела ровно.
– Полку, – сказала я, – я не просила прибивать.
– Ну как же, вы же говорили – дверца перекосилась. Дима посмотрел – там вся конструкция разболталась. Мы подумали, чего откладывать.
С громкой связи сестра добавила:
– Оль, ты не сердись. Они от души. Матвейке на воздухе полезно, а у них в квартире духота. Ты ж сама говорила – приезжайте.
– Я говорила – приезжайте, когда я здесь. И предварительно позвонив.
Кристина взяла телефон, сказала в трубку 'я перезвоню' и отключилась. Мы остались вдвоём. Из соседней комнаты заплакал ребёнок – трёхлетний Матвей, сын Кристины и Димы. Она метнулась туда, на ходу бросив:
– Вы не волнуйтесь, мы тут всё аккуратно. Мы на веранде спим, на раскладушке. Завтра уедем.
Я стояла у стола и смотрела на открытый шкафчик. Банки с вареньем были переставлены. Мои банки, с моего участка, из моей смородины и крыжовника. Я всегда ставила их этикетками вперёд – подписанными, с датами. 'Кр. красн. 2023', 'Крыж. с айвой 2024'. Теперь они стояли как попало, часть этикетками к стенке.
Я закрыла шкафчик и вышла на крыльцо. Машина Кристины стояла у самого дома, прижав бампером куст чубушника. На заднем сиденье я заметила детское кресло. Рядом с машиной – незнакомый разобранный шезлонг. Я оглядела его, пытаясь понять, откуда он взялся.
Я села на ступеньку. Из дома доносился голос Кристины – она успокаивала Матвея. В кармане у меня завибрировал телефон. Сообщение от сестры: 'Оль, ты главное не кипятись. Они помочь хотели. Димка в выходной из города приехал, с работы отпросился. Что им теперь, назад ехать?'
Я перечитала сообщение два раза. Сестра писала так, будто вопрос уже решён. Будто моё право разрешать или не разрешать – это формальность, которую можно обойти, если действовать из лучших побуждений.
Я убрала телефон и пошла в дом.
Эта дача появилась у меня десять лет назад. Тогда мне было сорок восемь, я только развелась, и мы с бывшим мужем продали трёхкомнатную квартиру в городе. Деньги поделили пополам. На свою половину я купила однокомнатную и этот участок. Дом был старый, щитовой, с печным отоплением, но земля хорошая – шесть соток, яблоневый сад, три куста чёрной смородины и малинник вдоль забора.
Когда я оформляла покупку, сестра сказала: 'Зачем тебе эта обуза? Там же печку топить надо, забор менять, крыша течёт. Ты одна не потянешь'. Я ответила, что потяну. И потянула. За десять лет я поменяла крышу, заменила печь на газовый конвектор, поставила душевую кабину с бойлером, переложила плитку на веранде и выходила малинник так, что он теперь даёт по два ведра ягоды за сезон. Всё это я делала на свои деньги, своими руками, нанимая рабочих, когда не справлялась сама.
Сестра за эти десять лет была здесь три раза. Два – на шашлыки, один – помочь с покраской забора. Красила она час, потом сказала, что устала, и ушла в дом пить чай.
Племянник Дима приезжал чаще – в детстве я его брала с собой на лето, он гонял по участку с соседскими мальчишками, ловил ящериц и копал червей. Но то было давно, ещё до института. Теперь ему двадцать девять, он работает менеджером по продажам в автосалоне, женился, завёл ребёнка. Хороший парень, только улыбается всегда, даже когда ситуация не располагает.
Кристину я знала плохо. Она была из тех молодых женщин, которые со старшими держатся вежливо, но без интереса. На семейных застольях сидела в телефоне, на мои вопросы отвечала односложно, а когда я однажды спросила, кем она работает, ответила 'в офисе' и отвернулась. Я не настаивала.
Утром в субботу я проснулась в семь от того, что на кухне гремела посуда. Кристина варила кашу Матвею. Я вышла, налила воды в электрический чайник и включила его. Кнопка загорелась.
– Ой, а мы ваш чай не трогали, – сказала Кристина. – У нас свой, дорожный. Хотите, сварим?
– Я сама.
Я открыла холодильник. Там стоял пакет с продуктами, которых я не покупала: йогурты, детское молоко, упаковка сосисок. На полке лежал кусок сыра в заводской плёнке. Мой творог был задвинут в угол.
Я молча достала творог, села за стол и начала есть. Чайник закипел и отключился. Я налила чай в свою кружку – обычную, глиняную, которую купила на ярмарке пять лет назад. Кристина смотрела на кружку, будто видела такую впервые.
– Красивая у вас посуда. Я вчера ваши тарелки переставила, а то они высоко стояли. Матвейка дотянуться может.
Я подняла глаза:
– Какие тарелки?
– Ну, те, что в шкафу. Которые с синей каймой. Я их переставила в нижний ящик.
Я встала и подошла к шкафу. Тарелки, которые я специально держала на верхней полке, потому что это был сервиз моей матери, – переехали вниз. Одна стояла криво, и я заметила на ней свежий скол.
– Кристина, – сказала я, – эти тарелки трогать не надо. Вообще. Никогда.
– А что такого? Они же не музейные.
– Они не музейные. Но они мои. И стоят там, где я поставила.
Кристина обиженно замолчала и ушла на веранду. Через минуту оттуда донёсся её голос – она звонила Диме.
– Твоя тётя мне выговор сделала из-за тарелок... Да... Я серьёзно... Говорит – не трогай. А я что, знала? Они в шкафу пылились...
Я закрыла дверь на кухню и села обратно за стол. Чай остыл. Я допила его и стала одеваться.
В одиннадцать утра приехал Дима. Он припарковался аккуратнее, чем Кристина, и сразу полез в багажник за инструментами.
– Оль, привет! – крикнул он, увидев меня на крыльце. – Я тут калитку доделаю и ещё хотел яблоню обрезать. Ты говорила – сухие ветки есть.
Я спустилась с крыльца и подошла к нему.
– Дима, я не просила тебя обрезать яблоню.
Он выпрямился с ножовкой в руке и улыбнулся. Улыбка у него была отцовская – мужа моей сестры, Бориса. Такая же широкая, уверенная, улыбка человека, который твёрдо уверен, что всё делает правильно.
– Так сухие же ветки. Я в прошлый раз заметил. Чего им торчать?
– Сухие ветки я обрезаю сама. Каждую осень. Мне не нужна помощь.
Дима переложил ножовку из руки в руку.
– Оль, ты чего? Я же не просто так. Дом старый, участок большой. Тебе одной тяжело. Мы с Кристиной подумали – будем помогать. Ну, приезжать по выходным, когда у тебя не получается.
– А когда у меня не получается?
– Ну, например, когда ты работаешь по субботам. Или когда у тебя свои дела. Мы же не в претензии. Нам самим в радость.
Я смотрела на него и пыталась понять: он действительно не замечает, что говорит о моём доме как о чём-то, на что у него есть право? Или замечает, но считает это нормальным?
– Дима, – сказала я медленно, – этот дом – мой. Я купила его на свои деньги. Я плачу за свет, за газ, за воду, за ремонт. Я решаю, когда сюда приезжать и что здесь делать. Ты понимаешь?
Дима перестал улыбаться.
– Понимаю. Конечно, понимаю. А мы разве против? Мы же не претендуем. Просто помочь хотим.
– Помощь – это когда спрашивают, нужна ли она. А не когда приезжают без звонка, переставляют посуду и спиливают деревья.
– Какие деревья? Я ничего не спиливал.
– Вот и не спиливай.
Я развернулась и ушла в дом. За спиной Дима сказал вполголоса: 'Понял, принял'. Сказал, как говорят начальнику на планёрке – без обиды, но и без особого проникновения.
Вечером я закрылась в своей комнате и открыла ноутбук. Работа у меня – в страховой компании, отдел урегулирования убытков по имуществу. Я двадцать лет разбираю ситуации, в которых кто-то что-то испортил и теперь надо выяснять: кто, как, на какую сумму и кто будет платить. Я привыкла к документам, к формулировкам, к тому, что устная договорённость ничего не стоит, если она не записана на бумаге. Но здесь, на даче, я почему-то считала, что семейные отношения работают иначе.
В почте лежало три новых заявки. Одна – затопление соседей снизу, вторая – разбитая фара на парковке, третья – упавшее дерево повредило забор. Я открыла первую, пробежала глазами. Заявительница писала: 'Я думала, мы договорились по-соседски. А они взяли и подали официально'. Я усмехнулась и закрыла ноутбук.
В воскресенье Кристина и Дима уехали в обед. Матвей капризничал, Кристина спешила, Дима грузил в багажник тот самый незнакомый шезлонг, который я видела у крыльца.
– А это чей? – спросила я, указав на него.
– Это мы привезли, – ответил Дима. – Свой. Ваш-то в сарай поставили – он у вас сломанный, спинка не держится. А мы новый купили, хороший. Пусть стоит, нам не жалко.
– Спасибо, но мой меня устраивает. Заберите свой.
Кристина и Дима переглянулись.
– Оль, – мягко сказала Кристина, – ну чего вы такой принципиальный человек? Хороший же шезлонг, удобный. Матвейка в нём спать может.
– У меня есть свой. Свой меня устраивает. Заберите.
Они забрали. Дима молча сложил шезлонг, закинул в багажник и сел за руль. Кристина села рядом и демонстративно не смотрела в мою сторону. Машина выехала за ворота, и я закрыла калитку на щеколду.
Через неделю мне позвонила сестра.
– Оль, ты зачем Диму с Кристиной выставила? Они же от души. Ребёнка на воздух вывезли, тебе помочь хотели. А ты их как чужих встретила.
– Ира, – сказала я, – они приехали без звонка, когда меня не было. Зашли в дом без спроса. Переставили вещи. Сломали тарелку. Ты считаешь, это нормально?
– Сломали? Подумаешь, тарелка. Не из золота же. Я тебе новую куплю.
– Дело не в тарелке.
– А в чём?
Я помолчала. Сестра не понимала. Для неё дача была общим местом – чем-то вроде родительской квартиры, куда можно приехать в любой момент, где у каждого есть ключи и где ничьё слово не является решающим.
– Ир, чей это дом?
– Твой, конечно.
– Тогда почему ты говоришь 'мы'?
– Потому что мы – семья.
Я вздохнула.
– Семья – это не значит 'общее имущество'. Семья – это когда уважают границы.
Сестра замолчала. Я слышала в трубке её дыхание.
– Оль, – сказала она наконец, – ты после развода какая-то напряжённая стала. Раньше ты проще была. А теперь цепляешься за каждую мелочь.
– Может, я просто перестала позволять решать за себя?
Разговор закончился ничем. Я положила трубку и долго сидела на кухне, глядя на перекошенную полку.
Через месяц я снова приехала на дачу. На этот раз в пятницу днём – взяла отгул, чтобы поработать в саду. На станции меня встретило солнце, я шла по просёлочной дороге и думала, что сейчас приму душ, заварю чай и сяду на веранде с книжкой.
Калитка была заперта. Я открыла её своим ключом и сразу заметила перемену.
Перед домом, там, где всегда рос куст жасмина, теперь была клумба. Чужая. Аккуратно огороженная декоративным заборчиком из магазина, с ровными рядками бархатцев и петуний. Жасмин исчез.
Я замерла. Жасмин сажала мама, когда я купила дачу. Это был её подарок на новоселье – куст с белыми цветами и чудесным запахом, который в июне заполнял весь двор. Через три года мамы не стало. Жасмин остался. Я ухаживала за ним, подрезала, укрывала на зиму.
Я медленно подошла к клумбе. Бархатцы уже набрали цвет, петунии разрослись. Яма от куста была засыпана свежей землёй.
Я села на корточки и потрогала землю рукой. Она была влажная, только что политая. Чувство, что тебя лишили того, что было только твоим, и сделали это без спроса, без предупреждения, даже без мысли, что ты можешь быть против.
Я достала телефон и позвонила сестре.
– Ира, где мой жасмин?
– Какой жасмин?
– Тот, что рос перед домом. Мамин куст. Где он?
Сестра замолчала. Я ждала.
– Оль, ты только не волнуйся. Кристина сказала – старый куст, некрасивый, всё равно отцвёл уже. А клумба красивее. Матвейке нравится цветочки поливать.
– Когда?
– Что когда?
– Когда они это сделали?
– На прошлых выходных. Ты же всё равно в эти выходные не приезжала. Дима сказал – раз Ольги нет, сделаем сюрприз. Они и забор покрасили.
Я повернула голову. Забор действительно был покрашен. В зелёный цвет, которого я не выбирала. Мой забор всегда был коричневым.
– Ира, – сказала я и сама услышала, как дрожит мой голос, – этот куст посадила мама. Ты помнишь?
– Помню. Но он же старый был. Сколько ему лет? Семь?
– Десять.
– Ну вот видишь. Уже старый. Кристина сказала – он всё равно болеет, листья жёлтые.
– Он не болел. Он каждую осень желтеет, потому что это нормально для жасмина.
– Оль, ну что ты так расстраиваешься? Подумаешь, куст. Посадишь новый.
Я отключила звонок.
Потом я долго сидела на крыльце и смотрела на чужую клумбу. Бархатцы были ровные, яркие, как из журнала по садоводству. Они раздражали меня своей правильностью.
Через час я взяла лопату.
Я не выкапывала цветы. Я просто стояла с лопатой в руке и думала: что я делаю? Кристина и Дима – не враги. Они действительно думали, что помогают. Они не выкорчевали куст со зла, они просто не придали ему значения. Для них это был старый куст на чужой даче. Для меня – память о маме.
Но дело было даже не в кусте. Дело было в том, что они даже не спросили. Не позвонили, не написали сообщение. Для них решение уже было принято – за меня и без меня.
Я вернула лопату в сарай и села на перевёрнутое ведро. Рядом стояла моя старая тачка, на которую я когда-то сама приварила заплатку, потому что днище прохудилось. Тачка пахла ржавчиной и влажной землёй. Я смотрела на неё и думала, что за эти десять лет я перевезла на ней тонны земли, песка, гравия, веток, листьев и яблок. И каждая тачка была моей.
В кармане завибрировал телефон. Звонил Дима.
– Оль, привет. Мама сказала – ты из-за куста расстроилась. Прости, пожалуйста. Мы правда не знали, что он для тебя важен. Кристина хотела как лучше. Давай мы новый посадим, хоть завтра. Выберешь любой – мы купим.
– Дима, – сказала я, – я не хочу новый куст. Я хочу, чтобы вы перестали распоряжаться моим домом.
– Мы не распоряжаемся. Мы только...
– Вы выкорчевали куст. Без моего ведома. Ты можешь объяснить, почему ты считаешь это нормальным?
Он замолчал. Я слышала, как он дышит в трубку.
– Оль, я не знаю. Мы думали – ты обрадуешься. Цветы красивые, клумба аккуратная. Ты же любишь, когда красиво.
– Я люблю, когда по-моему. Это мой дом. Понимаешь? Мой.
Дима ещё помолчал, потом сказал:
– Ладно. Понял. Больше не повторится.
И положил трубку.
В августе стало ясно, что вторжений больше не будет – но отношения изменились. Звонков стало меньше, и я заметила за собой облегчение от того, что телефон молчит. Когда же я всё-таки позвонила сестре, чтобы поздравить с днём рождения, разговор вышел коротким и каким-то дежурным. Она не спрашивала про дачу, а я не рассказывала. В конце она обронила:
– Дима с Кристиной на море собрались, в сентябре. А так бы на дачу к тебе поехали.
Я не ответила. Сестра вздохнула и попрощалась.
В сентябре я взяла отпуск и провела на даче две недели. Одна. Клумба с бархатцами уже отцвела, я выкопала их и засыпала землю перегноем. На месте жасмина посадила новый куст – не жасмин, а спирею, которую купила в питомнике за две тысячи рублей. Она была не похожа на мамин куст.
Я красила забор, на этот раз в коричневый цвет, и думала о том, что говорила сестра. 'Ты какая-то напряжённая стала. Раньше ты проще была'. Возможно, она была права. После развода я действительно изменилась. Я перестала терпеть то, что раньше терпела. Перестала соглашаться, когда хотелось отказать. Перестала молчать, когда нужно было говорить.
Октябрь я провела на даче почти каждые выходные. Убрала урожай, обрезала малину, побелила стволы яблонь. Участок стал выглядеть так, как я хотела. Ни одной чужой вещи. Ни одной чужой идеи.
Я сняла кривую полку и прибила новую – ровно, на нужные саморезы. Починила калитку. Выбросила треснутую тарелку, но остальные вернула на верхнюю полку шкафа.
Работа в страховой шла своим чередом. Заявки, звонки, акты, отчёты. Я замечала, что стала спокойнее относиться даже к самым скандальным клиентам. После семейных разборок чужие претензии казались мне почти отдыхом. Там всё было просто: есть договор, есть ущерб, есть сумма. Никакой двусмысленности. Никаких 'мы же родня'.
В ноябре позвонил Дима.
– Оль, у нас тут разговор к тебе есть. Можно заехать в субботу?
– О чём разговор?
– О даче.
Я насторожилась.
– Что именно о даче?
– Давай при встрече, ладно? Не по телефону.
Я согласилась, хотя внутри всё сжалось. Я чувствовала, что ничего хорошего от этого разговора ждать не стоит.
В субботу Дима и Кристина приехали без Матвея – оставили с матерью Кристины. Кристина была напряжена, Дима – непривычно серьёзен. Мы сели на кухне. Я заварила чай, поставила на стол вазочку с сушками.
– Мы хотели поговорить, – начал Дима. – По-честному.
– Я слушаю.
– Оль, ты знаешь, у нас квартира съёмная. Мы копим на ипотеку, но пока не получается. Матвей растёт, ему нужно пространство, воздух.
Я молча кивала.
– И мы подумали, – продолжал Дима, – может, нам на даче пожить? Временно. На год, максимум два. Пока не накопим на первый взнос.
Я поставила чашку на стол.
– Пожить? В этом доме?
– Ну да. Ты же здесь не живёшь постоянно. Только по выходным. А мы бы здесь жили – Кристина в декрете, Матвей на воздухе. Я бы ездил на работу, тут час на машине. Участок бы в порядке держали, огород, всё такое.
Кристина добавила тихо:
– Мы бы вам платили. За коммуналку. Как аренда.
Я смотрела на них. Они смотрели на меня. На мгновение я представила, как это будет: моя кухня, на которой хозяйничает Кристина. Мои вещи – упакованные в коробки и составленные в сарай. Мой огород – перекопанный под чужие нужды. Мой дом – уже не мой.
– Ребята, – сказала я, – вы серьёзно?
– Серьёзно, – Дима подался вперёд. – Мы всё обдумали. Это реальный вариант. Тебе же тоже плюс – дом не будет пустовать. Зимой прогревать надо, а то трубы замёрзнут. Мы будем топить, следить.
– Дом не пустует, – сказала я. – Я здесь бываю. Каждую неделю.
– Ну, не каждую же. Иногда пропускаешь. Да и вообще – участок большой, одной тяжело. Мы поможем.
Я перевела взгляд на Кристину. Она сидела, опустив глаза, и крутила на пальце обручальное кольцо. Ей было неловко. Но она молчала и не возражала мужу. Значит, это было их общее решение.
– Дима, – сказала я медленно, – вы хотите, чтобы я отдала вам свой дом.
– Не отдала, – поправил он быстро. – Мы же говорим – временно. На год-два. Потом съедем.
– А если я не захочу? Если мне не нужны жильцы?
Дима откинулся на спинку стула.
– Оль, а что тебе терять? Дом всё равно стоит без дела. Мы же не чужие. Мы твоя семья.
Вот оно. Снова это слово. 'Семья'. Как универсальная отмычка.
– Дима, – сказала я, – перестань использовать 'семью' как аргумент. Семья – это не повод забирать чужое.
– Я не забираю.
– Ты просишь. Но просишь так, будто отказ невозможен. Будто я обязана согласиться, потому что мы родственники.
Кристина подняла глаза.
– Ольга Сергеевна, мы же не со зла. У нас правда сложная ситуация. Мы думали – вы поймёте.
– Я понимаю. Но понимать – не значит соглашаться.
Дима поставил локти на стол и опустил голову на руки.
– Мы не знаем, что делать, – сказал он глухо. – С ипотекой не выходит. Съёмная квартира съедает ползарплаты. Матвею садик нужен, а по прописке нас не берут.
Я смотрела на него – молодого, здорового парня, который привык, что проблемы решаются. Что кто-то старший всегда придёт на помощь. Что отказ – это странно и не по-человечески.
– Дима, – сказала я, – я тебе сочувствую. Правда. Но я не могу решить твои жилищные проблемы за свой счёт.
– Почему? – он поднял голову. – Ты же всё равно здесь не живёшь.
– Живу. Это мой дом. Моя дача. Моё место. Я его купила, я его обустроила, я за него плачу. И я не обязана его никому уступать. Даже родственникам.
Дима отодвинул стул и встал.
– Ладно. Я всё понял. Извини за беспокойство.
Он пошёл к выходу. Кристина поднялась следом.
– Вы нас извините, – сказала она тихо. – Мы не хотели вас обидеть.
Я осталась сидеть. Через минуту хлопнула входная дверь, завёлся двигатель, и машина выехала за ворота. Калитка осталась открытой, и я слышала, как ветер раскачивает её туда-сюда.
Я встала, вышла на крыльцо и закрыла калитку на щеколду.
Вечером я долго сидела на кухне. Электрический чайник вскипел и отключился, но я не пошла заваривать чай. Я смотрела на забор, который покрасила сама, на спирею, которую посадила на месте жасмина, на грядки, укрытые на зиму лапником.
Всё это было моим. Не в смысле собственности, а в смысле выбора. Я выбрала эту землю, этот дом, эту жизнь. И я имела право выбирать, с кем её делить.
Телефон пискнул. Сообщение от Иры: 'Дима расстроился. Я не понимаю, почему ты так с ним. Он же просил помощи'.
Я написала в ответ: 'Он просил не помощи. Он просил мой дом'.
Ира: 'Но ты же могла уступить. Тебе жалко, что ли?'
Я долго смотрела на экран. Потом набрала: 'Представь, что я попрошу у тебя твою квартиру на два года. Временно. Пожить. Ты согласишься?'
Сообщение ушло. Через минуту пришёл ответ: 'Это другое'.
Я спросила: 'Почему?'
Ответа не было. Я прождала полчаса, потом убрала телефон в карман и пошла в дом.
Перед сном я достала из шкафа папку с документами: договор купли-продажи, свидетельство о собственности, квитанции за газ и свет, акты приёмки работ по замене крыши, гарантийный талон на конвектор. Все бумаги были в порядке. Я сложила их обратно, завязала тесёмки и убрала папку в ящик письменного стола.
На следующий день я позвонила в мастерскую и заказала новую входную дверь. Старая была ещё крепкая, но замок на ней стоял простой.
– От кого запираемся? – спросил мастер, приехавший на замер.
– От тех, кто входит без стука, – ответила я.
Он хмыкнул и записал в блокнот: 'замок усиленный'.
Через неделю дверь поменяли. Я получила два комплекта ключей и спрятала один в сейф на работе. Второй оставила себе. Третьего не было ни у кого – ни у сестры, ни у Димы, ни у Кристины.
В декабре я приехала на дачу, чтобы проверить трубы. Зима в тот год выдалась снежной, и дорогу к участку почти не чистили. Я пробиралась через сугробы с лопатой в руках и думала, что ни за что не стала бы просить никого ехать сюда ради меня. Но и отдавать это место – нет. Не теперь.
В доме было холодно, но сухо. Конвектор работал исправно. Я включила его на полную мощность, налила воды в чайник и села за стол перекусить. Из окна было видно забор – ровный, коричневый, с новой калиткой.
Телефон молчал. Сестра не звонила, Дима не писал. Я знала, что они обижены – и, возможно, ещё долго будут переваривать эту обиду. Но я больше не чувствовала вины. Я чувствовала спокойствие – то самое, которое приходит, когда ты наконец говоришь 'нет' и не добавляешь к этому никаких оправданий.
Я откусила бутерброд и подумала: возможно, однажды Дима поймёт. Когда у него будет свой дом – не съёмный, не временный, не чужой. Когда он своими руками прибьёт первую полку, посадит первый куст и увидит, как кто-то посторонний переставляет его вещи без спроса. Тогда он вспомнит этот разговор – и, может быть, позвонит мне. А может, и нет.
Но пока у него своего дома не было. А у меня – был. И я больше не собиралась оправдываться за то, что хочу сохранить его для себя.
Перед отъездом я вышла на крыльцо и оглядела участок. Снег лежал ровно, без единого следа. Никто не топтал мои дорожки, не парковал машину у крыльца, не переставлял вещи и не сажал цветы на месте выкорчеванных кустов.
Я заперла дверь на новый замок, поправила шарф и пошла к станции. В электричке я села у окна и смотрела, как за стеклом проплывают заснеженные перелески. На душе было спокойно. Я сидела и думала: неужели если человек живёт один и не пользуется дачей каждый день, это значит, что он должен пускать туда родственников?