Зарок себе давал – не браться за «большие» романы Ф. М., но не удержался (слаб человек, о чем нам и Ф. М. не устает напоминать в своих произведениях): нарочно принес из библиотеки «Бесов», ибо знаю за собой грех – читаю неряшливо, да к тому же иной раз карандашиком-то, того, пометки небольшие делаю, прямо в тексте, посему и взял библиотечную книжку, свою пожалел (а так-то у меня ПСС в наличии, прочитал когда-то, по молодому времени, от корки до корки), и засел за чтение. Между прочим, могу доложить с целью умиротворения взволнованной общественности, буде такая объявится, что вследствие моего неряшливого обращения с «Бесами» никаких неудобств никому не последует, так как последний раз книга забиралась из библиотеки в чтение каким-то любителем русской классической литературы еще в сентябре 2018-го года, что следует из содержания пожелтевшего «контрольного листка сроков возврата», приклеенного к обложке с внутренней стороны. И с тех пор ни-ни.
Должен заявить, что в сравнении с некоторыми произведениями заграничных авторов (сравнительно недавно с колоссальными трудозатратами одолел «Доктора Фаустуса» Манна) «Бесы» – прямо детектив с приключениями; одна только глава, именно последняя, «У Тихона», показалась лишней и, в сущности, ничего нового к гнусному портрету Николая Ставрогина не добавляющей. Возможно, и автор испытывал по этому поводу некоторые сомнения, и не случайно поместил эту главу в приложения, то есть хотите читайте, хотите – нет. Но творческие усилия были затрачены, дорогое писательское время использовано, пар вдохновения выпущен, так почему бы и не приложить, так сказать.
Вышла же из этого приложения такая липкая грязь и отвратительная гадость, что и самому многоискушенному в деле разоблачения человеческих мерзостей Федору Михайловичу впору подивиться на свое творение со словами: «Ай да Федя, ай да сукин сын!»
Со многими оригинальными «типами», «мечтателями», «подпольщиками», просто психами и даже «новыми людьми», рожденными фантазиями Достоевского, довелось мне познакомиться (более или менее участливо, более или менее равнодушно) на протяжении своей читательской «карьеры»; но такой простодушный развратный придурок и одновременно изощренный негодяй, идейный негодяй, обаятельный негодяй, как Николай Всеволодович Ставрогин, одним своим существованием, хотя бы и на страницах романа, вызывающий законное возмущение духа у любого трезвомыслящего человека, стоит безусловно на вершине пирамиды, составленной из авторских «оригиналов», или, лучше сказать, пресмыкается на самом дне того жуткого ущелья, что уготовано для нераскаявшихся грешников, в которое можно упасть в одночасье по слабости человеческой, а можно, как Ставрогин, опускаться постепенно, со ступеньки на ступеньку, с наслаждением, с замиранием духа в предвкушении все новых запретных смрадных удовольствий. И самая последняя ступенька – самоубийство, самое дно, высшее наслаждение, кукиш самому Спасителю…
Ставрогин сам, сам, всё сам… Никому не позволил распоряжаться ни своей жизнью, ни своей смертью. Молодец!
Коль уж я начал с конца, так и буду продолжать об этой последней главе, благо что она стоит совершенно отдельно от прочего повествования и непосредственным образом никак с ним не связана, только лишь именем главного героя.
Эта глава задним числом предвосхищает и объясняет конец Николая Всеволодовича Ставрогина. Содержание ее не выходит за пределы беседы оного Ставрогина с архиереем Тихоном, проживающим «на спокое» в Спасо-Ефимьевском Богородском монастыре, пользующимся среди православных репутацией не то, чтобы настоящего форменного «старца», а просто отзывчивого, незлобивого и мудрого человека. Дать правильное представление об этой беседе человеку, не читавшему роман, да еще и в кратких словах, – совершенно невозможное дело и самое глупейшее занятие; это я хорошо понимаю и это в мои намерения никак не входит (но попробовать можно, ха-ха!); хочу лишь обратить ваше внимание, уважаемые читатели, на несколько значимых деталей и обстоятельств, содержащихся в рассматриваемом нами произведении, выдающихся из ряда вон по своей необычности, оригинальности даже из такого фантастического в целом повествования; деталей и обстоятельств, на которые вы, впрочем, и без моих подсказок обратите внимание, если приметесь за чтение.
Во-первых, Николая Ставрогина, по его словам, посещает по ночам, в особенности по ночам, «какое-то злобное существо, насмешливое и разумное, в разных лицах и в разных характерах, но всегда одно и то же…». По недостатку мужества или по иным причинам он называет это существо галлюцинацией, хотя и прекрасно понимает, какая такая «галлюцинация» разделяет с ним его ночные досуги. Нетрудно и нам догадаться, что за гость наносит визиты нашему герою. Жаль только, что о содержании их встреч нам ничего не сообщено. Но можно предположить, основываясь на известных литературных прецедентах, о чем у них там могла идти речь. Дело, как говорится, известное.
Радует здесь то, что внимание «галлюцинации» привлек именно такой недюжинный и одаренный, склонный к рискованным экспериментам человек, как Николай Ставрогин. Нам же, простым незамысловатым бесталанным обывателям, оставлена тем самым надежда, что мы по своей серости и незаметности не можем представлять собою какого-либо интереса для «галлюцинации».
Во-вторых, отец Тихон в ответ на вопрос Ставрогина: «Можно ль веровать в беса, не веруя совсем в Бога?», высказал парадоксальную на первый взгляд мысль, что «полный атеизм почтеннее светского равнодушия», и добавил: «Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха». Потом в подтверждение этой мысли идет цитата из Апокалипсиса о тёплом (то есть равнодушном) человеке, не горячем, не холодном… «Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст моих». Выходит, что холодный неверующий более угоден Богу (или более приемлем для Бога), чем теплый равнодушный. Горячим Ставрогин не является по определению, но очень желает быть холодным; на самом же деле он со страхом осознает, что он – теплый. И его самоубийство – последняя попытка доказать самому себе, а более того, еще кому-то, тому, в кого он как будто и не верует, что он, Николай Ставрогин, – холодный, заявляющий самоубийством право на – нет! не на прощение, но лишь на рассмотрение своей жизни в высшей инстанции. А вовсе он не теплый, никаких прав ни на что не имеющий по определению.
В-третьих, по моему мнению, вся объемистая «исповедь» Ставрогина, в письменном виде поданная им отцу Тихону, отцом Тихоном прочитанная в присутствии автора (и мы ее прочитали), является ничем иным, как чистой литературщиной и классической достоевщиной, то есть самозабвенным и совершенно бесцельным копанием в помойном ведре, в нашем конкретном случае носящим имя Ставрогина. Но! При чтении этой в высшей степени откровенной, в высшей степени беспощадной и в высшей степени позорной исповеди (в ней и Жан Жак Руссо помянут, основоположник «жанра») появляется какое-то стыдливое чувство как будто какого-то сочувствия, какой-то жалости к этому извращенцу; пополам с отвращением, конечно. Мог ведь стать порядочным человеком – задатки-то налицо. Какими писательскими средствами нечувствительно достигнут такой эффект – непонятно.
Да, большой все-таки талант Федор Михайлович!
В-четвертых, метания Ставрогина после надругательства над Матрешей – это есть ни что иное, как наказание за преступление. «Преступление и наказание» – вечная тема Достоевского. Измученный Ставрогин жаждет прощения, то есть избавления от галлюцинаций и видений, но как его можно добиться? По его же мнению только через страдание и мучение безмерное. Но где его взять? Где отыскать? Или его кто-то подаст? И претерпевший спасется? Отец Тихон подсказал было: через многолетнее смиренное тихое послушание у некоего старца, отшельника и схимника, исполненного христианской кротости и премудрости. Но где там! Спрятаться в монастыре, постричься в монахи? – нет! Это слишком просто и вообще похоже на трусость. Да и долгая это канитель – в монастыре спасаться. И где ж тут настоящее страдание, от которого кровь стынет в жилах? А коли не отыскать в пошлой жизни настоящего грандиозного страдания, способного искупить самый страшный грех, то остается единственный приемлемый для холодного человека выход… Так сказать, для подтверждения статуса.
Продолжение следует.