К 200-летию со дня смерти самого известного отечественного историка – обозреватель «Абзаца» Игорь Караулов
Николай Карамзин занимает особое место в хронологии русской словесности. Между двумя веками, XVIII и XIX, есть резкое различие, и обычно мы можем четко отнести автора к тому веку или иному.
А вот Карамзин принадлежит сразу двум столетиям. С одной стороны, он подытожил екатерининскую эпоху, в которую русские интеллектуалы переваривали идеи французских просветителей, а с другой – ворвался в новый век во главе передовой молодежи, бунтовавшей против прежнего канона.
Как ему это удалось? Отчасти, видимо, дело в том, что он жил очень быстро.
В самом деле, в 15 лет отпрыск сибирского дворянина поступает на службу в гвардейский полк, а в 17 уже выходит в отставку в чине поручика, чтобы никогда больше не служить.
Над парнишкой – к тому времени уже публикуемым автором – берут шефство масоны. Есть версия, что именно на их деньги 22-летний Карамзин предпринял годичное путешествие по Европе.
Со времен Петра Великого подобный туризм не был дивом, но тут случай особый: впервые русский человек отправился в дорогу с целью написать травелог. Время начала поездки было выбрано на редкость удачно: май 1789 года. Масоны как будто бы знали, что через пару месяцев парижане возьмут Бастилию. Недобитые французские аристократы, говорившие Карамзину, что он опоздал приехать в Париж, были неправы. Как раз успел – и стал свидетелем революции.
Помимо Франции Карамзин побывал в Германии, Швейцарии, Англии, виделся с Кантом, Гердером, едва не напросился в гости к Гете, а его лондонская жизнь напоминает соответствующее место из гоголевского «Ревизора»: «Но всего чаще обедаю у нашего посла... Всегда нахожу у него человек пять или шесть, по большей части иностранных министров».
Итогом поездки стали «Письма русского путешественника», которые быстро сделали молодого автора популярным. Изменила Европа и самого Карамзина: он стал одеваться по-щегольски, если не по-клоунски. Но это могла быть и вполне прагматичная мимикрия: в годы гонений на масонство образ фрика давал шанс отпетлять от Сибири, а это было трудно, если ты вживую слушал речи Робеспьера. Карамзину удалось.
Мало того, в течение двух лет он смог издавать «Московский журнал», в котором публиковал и свой травелог, и прозу, выдержанную в духе модного сентиментализма; самым громким его хитом стала повесть «Бедная Лиза».
Не умолчим о том главном, что дал европейский вояж и самому Карамзину, и нашему с вами Отечеству. Именно за границей, среди замков и дворцов, дышавших прошлым, у него возникла мысль заняться русской историей. Более того, он заранее определился со своим будущим методом.
«Говорят, что наша история сама по себе менее других занимательна; не думаю; нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить, и читатель удивится, как из Нестора, Никона и проч. могло выйти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только русских, но и чужестранцев».
Эта идея начала осуществляться уже в следующем веке, когда Александр I назначил Карамзина официальным историографом. Эта должность была реликтом XVIII века, после Карамзина ее не получил никто. Но работа разворачивалась новаторская.
Карамзин не был первым русским историком – не будем недооценивать титаническую фигуру Василия Татищева. Но Карамзин сделал из истории хорошую литературу, интересную массовому читателю, и привлек внимание русских литераторов к историческим темам. Без «Истории государства Российского» не было бы, например, пушкинского «Бориса Годунова».
Карамзин делал с русским языком все что хотел. Он ввел в оборот множество новых слов, без которых мы сегодня не можем обойтись, – от «промышленности» до «влюбленности», от «цивилизации» до «тротуара». Он даже пополнил кириллицу буквой «ё». За ним пошли молодые таланты, карамзинисты, объединившиеся в общество «Арзамас».
Они мечтали о свободах, реформах, причем не только в области языка. Но Карамзин далеко не во всем мог их поддержать. Изучение русской истории убедило его в том, что в России нужно быть монархистом и консерватором. Свое мнение он изложил в аналитической записке, подготовленной для Александра I в 1811 году. Царь, мечтавший стать реформатором, доволен прочитанным не был, но реформы на всякий случай притормозил.
14 декабря 1825 года на Сенатской площади Карамзин второй раз в жизни увидел революцию – к счастью, несостоявшуюся. Говорят, он тогда простудился и через полгода, в возрасте 59 лет, последствия болезни свели его в могилу. Но, возможно, он просто не пережил безрассудного поступка молодых людей, которых сам же и воспитал.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.