Геннадий Ковалев родился в 1955 году в поселке Промышленный Кемеровской области. В поселке жило тридцать тысяч человек, работали три завода и два угольных разреза. Была железнодорожная станция, кинотеатр Россия, дом культуры и рынок по субботам. Все, что нужно советскому поселку для жизни, и ничего лишнего сверху.
Его отец, Алексей Ковалев, работал шахтером-проходчиком на разрезе Промышловский. У него было тридцать два года подземного стажа за плечами. Мать, Валентина Ковалева, работала фельдшером в поселковой больнице. Она получала сорок рублей в месяц за свои ночные дежурства и тяжелый труд.
Это была обычная семья для тех мест и того времени. Они жили в двухкомнатной квартире в панельном доме на улице Крупской. За городом у них был огород, где росли картошка, капуста и помидоры в теплице. Отец в семье был молчаливым и строгим человеком, а мать доброй и заботливой хозяйкой.
Старший брат Геннадия, который был на два года старше, тоже пошел работать в шахту после школы. Сам Геннадий учился в школе на тройки и четверки, не был отличником, но и двоечником не числился. Зато он активно занимался в спортивной секции по самбо под руководством бывшего десантника. Тренер вернулся из Германии после вывода группы советских войск.
Ковалев занимался борьбой четыре года и получил первый разряд. На районных соревнованиях он занял второе место, а на областные не поехал, так как не хватило денег на дорогу. В 1973 году его призвали в армию через военкомат. Сначала была учебка в Сибири, а затем распределение в воздушно-десантные войска.
Срочная служба показала, что парень способный, сильный и собранный. У него была хорошая реакция и отличная дисциплина на уровне. Командиры заметили его потенциал и предложили остаться служить по контракту. Ковалев думал три дня, а затем позвонил матери за советом.
Мать ответила кратко: решай сам, Гена. И Ковалев остался в армии. К 1983 году он уже служил в составе подразделения специального назначения Главного разведывательного управления Генерального штаба. Конкретное подразделение в материалах дела не названо, данные до сих пор засекречены.
Известно лишь одно: в 1984-м старший лейтенант Ковалев получил предписание и билет на военно-транспортный борт до Кабула. Началась война в Афганистане, которая длилась два года. Он прошел через Баграм, Панджшерское ущелье и Кундуз. Операции в сводках называли обеспечением безопасности транспортных коммуникаций.
На деле это были рейды в горы, засады на караванных тропах и зачистки кишлаков. Детали боевых операций в личном деле отсутствуют, указан только результат службы. Орден Красной Звезды, медаль За отвагу и тяжелая контузия после подрыва бронетранспортера на фугасе. Также было осколочное ранение левого бедра.
Два осколка остались в кости, и извлечь их врачи не смогли. Госпиталь в Ташкенте, три месяца лечения, сложная операция и долгая реабилитация. Ковалев учился ходить заново, преодолевая боль. Хирург-узбек, пожилой мужчина с уставшими глазами, сказал ему правду.
Бегать ты больше не будешь, но ходить будешь нормально. Ковалев ответил, что бегать ему и не нужно, ему нужно домой. Последовала комиссация, инвалидность третьей группы и пенсия в сто сорок рублей в месяц. Орденская надбавка составляла еще пятнадцать рублей.
В 1986 году этих денег хватало на жизнь, но через пять лет их стало хватать только на хлеб и молоко. В том же 1986-м Ковалев вернулся домой, в Промышленный. Он привез с собой ордена, хромоту и диагноз посттравматический синдром, который в те годы никто так официально не называл.
Называли проще: нервный стал, дерганый. Мать говорила соседкам, что спать он не может, кричит во сне. Днем он был нормальным и спокойным, с золотыми руками, а ночью стонал и вскакивал. Однажды жена проснулась от того, что он стоял у окна в трусах и смотрел на улицу, как часовой на посту.
Она спросила, что случилось, а он ответил, что ничего, просто показалось. Он устроился мастером на завод железобетонных конструкций. Работа была грязной и тяжелой, но для инвалида достойной. Платили сто семьдесят рублей, плюс пенсия, плюс урожай с огорода. Жить можно было.
В 1987 году он женился на Нине, медсестре из поселковой больницы. Познакомились они там же, когда Ковалев пришел на перевязку. Рана на бедре иногда открывалась, особенно зимой. Нина аккуратно перевязала его, и он пришел еще раз, и еще.
На четвертый раз рана уже зажила, но он все равно пришел в больницу. Нина поняла его намек, да и Ковалев, видимо, тоже осознал свои чувства. В 1988 году у них родился сын Дмитрий Геннадьевич Ковалев. Ребенок весил три килограмма четыреста граммов, был крепким и здоровым.
Ковалев потом рассказывал следователю, что когда родился сын, он впервые за два года проспал всю ночь. Он не кричал, не просыпался, не стоял у окна, а просто спал. Будто организм сказал: теперь можно расслабиться, теперь есть ради кого жить. Следующие пять лет прошла обычная жизнь.
Завод, огород, рыбалка по выходным. Ковалев брал сына с собой с трех лет, сажал в лодку и давал удочку. Сын понемногу подрастал. Союз разваливался, но в Промышленном это чувствовалось медленнее, чем в Москве или Ленинграде. Завод еще работал, зарплату еще платили.
Не всегда вовремя, бывали задержки по два-три месяца. Не всегда деньгами, иногда продукцией завода или талонами. Один раз выдали зарплату бордюрным камнем. Ковалев привез камень на огород и выложил им дорожки. Нина посмотрела и сказала, что получилось красиво.
Ковалев усмехнулся и заметил, что еще бы. Девяносто рублей за тонну камня превратились в золотые дорожки на участке. К 1993 году Дмитрию исполнилось пятнадцать лет. Он был худым и тихим, в отца не пошел ни ростом, ни характером, ни повадкой. Весь он был в мать.
Мальчик много читал книг и собирал радиоприемники из деталей, которые отец приносил с завода. Конденсаторы, транзисторы, куски провода валялись повсюду. На столе в его комнате стоял паяльник, лежала схема из журнала Радио, страницы были заляпаны канифолью. В школе он не дрался, потому что не видел в этом смысла.
Учителя говорили, что он спокойный мальчик, способный и тихий.
Вечер 14 марта 1993 года выдался воскресным. В кинотеатре Россия в центре поселка показывали американский боевик. Какой именно, в деле не указано. Сеанс закончился около девяти вечера.
Дмитрий Ковалев шел домой один привычной дорогой. Через сквер с тополями, мимо автобусной остановки на площади Ленина, через двор пятиэтажного дома на улице Комсомольской. Двор был темным, фонарь не горел, лампочку выкрутили или разбили, неизвестно. Март выдался мягким, снег уже лежал слежавшийся, серый, с проплешинами.
Температура была около нуля, под ногами хлюпала каша из снега и грязи. У подъезда стояла машина, белая девятка ВАЗ-2109. Номера были местными. На переднем сиденье работала магнитола, из которой негромко играла музыка. Возле машины стояли трое парней.
Они курили и пили пиво из бутылок. Позже следствие установит их имена. Артем Валерьевич Завьялов, двадцать один год, сын заместителя главы администрации района. Нигде не работал, числился студентом, но сдал всего четыре экзамена из шестнадцати. Ездил на отцовской девятке.
Имел приводы за мелкое хулиганство, но материалы дел не получили хода. Никита Андреевич Крюков, двадцать два года, сын генерального директора угольного разреза. Тоже нигде не работал, появлялся в техникуме раз в два месяца. Имел привод за управление в нетрезвом виде, дело закрыли.
Вадим Сергеевич Черепанов, двадцать лет, племянник начальника районного отделения внутренних дел. Работал грузчиком формально, появлялся на складе раз в неделю. Приводов не имел исключительно благодаря влиянию дяди. Эта тройка представляла местную элиту, золотую молодежь поселка.
Никто их не трогал по понятным причинам. Участковый знал их в лицо и обходил стороной. Продавщицы в магазине наливали товары без очереди. Когда они входили в кафе Огонек, музыку делали тише. Не из уважения, а из осторожности перед их связями.
Что именно произошло у подъезда, в показаниях расходится. По версии Дмитрия, которую он дал в больнице через трое суток, его окликнули. Нижняя челюсть была распухшей, рот открывался с трудом. Он остановился, его спросили сигарету. Он сказал, что не курит.
Завьялов, стоявший ближе всех, сказал что-то вроде: а чего тогда здесь ходишь? Дмитрий хотел пройти мимо, но его схватили за капюшон куртки и дернули назад. Он упал на грязный снег. Его ударили ногой, потом еще и еще. Он закрыл голову руками, пытаясь защититься.
Удары сыпались в живот, в грудь, по рукам. Сколько это длилось, он не знает. Потом удары прекратились. Он лежал и не двигался, боясь шевельнуться. Слышал, как хлопнули двери машины, затем звук мотора и снова тишина.
По версии Завьялова, Крюкова и Черепанова, подросток был пьян и вел себя агрессивно. Они утверждали, что он выражался нецензурно и полез в драку первым. Якобы они оборонялись и применили минимальную силу, а упал он сам. Уехали, не зная, что серьезно его покалечили.
Медицинская карта Дмитрия Ковалева содержала страшные записи. Поступил в приемное отделение в 23:10, доставлен скорой помощью. Вызов сделала женщина, выгуливавшая собаку. Температура тела при поступлении была 35,2 градуса, одежда в крови.
Диагноз включал перелом основания носа со смещением и трещину скуловой кости. Сотрясение головного мозга второй степени, множественные ушибы грудной клетки. Разрыв селезенки и внутреннее кровотечение потребовали экстренной операции. Хирург Виктор Степанович Полозов удалил селезенку.
Операция длилась два часа сорок минут, перелили четыреста миллилитров крови. Трое суток в реанимации, прогноз осторожный. Заключение судебно-медицинской экспертизы подтвердило жестокость нападения. Повреждения нанесены тупыми предметами, предположительно обутыми ногами.
Характер травм указывал на то, что потерпевший лежал на земле. Били лежачего, это не была самооборона или толчок. Это было жестокое избиение тремя взрослыми мужчинами пятнадцатилетнего мальчика весом пятьдесят два килограмма. И они назвали это необходимой обороной.
Геннадий Ковалев узнал о случившемся в четыре утра 15 марта. Телефон зазвонил в коридоре, он спал после ночной смены. Жена сняла трубку, выслушала и положила ее. Зашла в комнату, включила свет и сказала два слова: Дима в больнице.
Ковалев встал, оделся, натянул шапку и надел куртку. Жена уже была готова. Они вышли к машине, УАЗик стоял во дворе, промерзший, но завелся с пол-оборота. Поехали быстро, до больницы было всего семь минут езды.
В приемном отделении пахло хлоркой и линиментом, лампы дневного света гудели под потолком. Дежурная медсестра показала палату интенсивной терапии. Ковалев зашел внутрь и увидел сына. Трубки, капельница, монитор, который пищал ровным ритмом.
Лицо сына представляло собой сплошные синяки, от лба до подбородка, как маска. Левый глаз заплыл полностью, нос был в гипсовой повязке. Губа разбита и зашита, нитки торчали наружу. Врач Полозов вышел к ним и сказал, что жить сын будет.
Операция прошла нормально, но селезенки больше нет. Это значит пониженный иммунитет на всю жизнь, нужно беречься от инфекций. Ковалев кивнул и спросил, когда можно будет забрать домой. Врач ответил, что не раньше чем через три недели, если не будет осложнений.
Ковалев кивнул еще раз, вышел из палаты. Нина осталась у кровати сына, а Геннадий прошел по коридору. Нашел лавочку, сел и уронил руки между коленей. В протоколе допроса зафиксирована его фраза об этом моменте.
Он сидел и вспоминал, как в Панджшерском ущелье выносил раненых. Под огнем, на себе, двое погибли, пока их несли. И думал: там была война, а здесь мирное время, поселок, кинотеатр. А результат одинаковый, мой сын лежит так же, как те ребята.
Только там был враг, а здесь свои. Через сутки после избиения Ковалев пришел в районный отдел внутренних дел. Здание на улице Советской было кирпичным, двухэтажным, с вывеской РОВД. Он зашел к дежурному и написал заявление четким почерком: «Прошу возбудить уголовное дело по факту избиения моего сына». Изложил обстоятельства, приложил копию справки из больницы. Дежурный, молодой сержант, принял заявление и зарегистрировал его. Сказал казенную фразу: ждите, разберемся в установленные законом сроки.
Но не разобрались. Через неделю Ковалев пришел снова, попросил узнать о ходе проверки. Другой дежурный, лейтенант постарше, полистал журнал и нашел номер дела. Сказал, что проверка ведется, но подробности сообщить не могут из-за тайны следствия.
Через две недели Ковалев пришел в третий раз. На этот раз он попросил встречи с руководством. Его направили к участковому уполномоченному, капитану Виктору Мальцеву. Участковый оказался человеком порядочным или достаточно честным, чтобы не врать ветерану.
Он сказал прямо, не громко, глядя в стол. Геннадий Алексеевич, тут такие люди задействованы. Завьялов — заместитель главы администрации, Крюков — директор разреза. А Черепанов — вообще племянник нашего начальника Олега Васильевича.
Вы понимаете, дело тормозят сверху. Это не от меня зависит, я рапорт написал, мне его вернули. Ковалев поблагодарил честного капитана и вышел. Больше в РОВД он не возвращался, понимая бесполезность усилий.
В материалы дела подшита копия постановления об отказе в возбуждении уголовного дела. Дата — 12 апреля 1993 года, подпись следователя Панкова. Основание — отсутствие состава преступления. Мотивировка ссылалась на показания самих нападавших.
Якобы инициатором конфликта был потерпевший, находившийся в алкогольном опьянении. Нападавшие действовали в пределах необходимой обороны. Три свидетеля по собственному делу, других следствие не искало. Женщину, нашедшую мальчика, не опросили.
Запись из журнала скорой помощи к материалам не приобщили. Ковалев получил копию этого постановления 20 апреля заказным письмом. Пришел домой с работы, жена протянула конверт. Вскрыл, прочитал и перечитал текст.
Стоял на кухне с этим листком в руках. Нина спросила, что пишут. Он ответил, что пишут, будто Дима сам виноват. Нина заплакала, а Ковалев нет. По его словам, он аккуратно сложил листок вчетверо.
Положил его в нагрудный карман рабочей куртки и пошел к прокурору. Районная прокуратура находилась через дорогу от РОВД. Ковалев записался на прием и ждал четыре дня. Попал к заместителю прокурора Сергею Николаевичу Горохову.
Рассказал всю историю, показал медицинские документы и копию отказа. Принес фотографию сына, сделанную на третий день после избиения. Заместитель прокурора выслушал, посмотрел бумаги и задержал фотографию в руках. Помолчал, а потом сказал, что разберется.
Попросил оставить номер телефона и пообещал позвонить. Но не позвонили. Ковалев ждал две недели, каждый вечер спрашивал жену о звонках. Нина качала головой, телефон молчал. Тогда Ковалев начал звонить сам с телефона-автомата.
Домашнего телефона у них не было, очередь на установку тянулась третий год. Первый звонок: секретарь сказала, что Сергей Николаевич в командировке. Второй звонок через неделю: занят, перезвоните завтра. Третий, четвертый, пятый звонок.
Каждый день двухкопеечные монеты щелкали в автомате. Гудки, занято, перезвоните. Седьмой, восьмой, девятый, десятый раз. На одиннадцатый день секретарь уже с раздражением сказала, что вторичные заявления не принимаются.
Ковалев повесил трубку, постоял и вышел из будки. Посмотрел на небо, было начало июня, тепло. Тополя цвели, белый пух летал по улицам и забивался в щели. Лез в глаза, создавая иллюзию мирной жизни.
Нормальный поселок, нормальная страна. Только сын ходит согнувшись, шов болит, и он боится выходить на улицу после темноты. Ковалев пошел в редакцию районной газеты Эхо. Редакция занимала три комнаты на втором этаже здания Дома быта.
Поднимаясь по лестнице, пахнущей стиральным порошком, он постучал и вошел. В комнате сидела молодая женщина, журналист и редактор в одном лице. Ее звали Ольга, фамилию Ковалев не запомнил. Он рассказал ей историю и принес документы.
Ольга выслушала, записала и пообещала написать статью. Статья вышла через месяц, маленькая, на двести слов. На третьей полосе, между объявлением о продаже коляски и расписанием электричек. Заголовок гласил: жители обеспокоены ростом уличной преступности.
Без фамилий, только измененные инициалы. Мягкий тон, общие слова. Ни слова о сыновьях чиновников, ни слова об отказном деле. Ни слова о разрыве селезенки или о том, что нападавшие стали свидетелями по своему же делу. Ковалев купил газету, прочитал статью у киоска.
Прочитал еще раз, аккуратно сложил и выбросил в урну. Это был конец июня, с момента избиения прошло три с половиной месяца. Три инстанции, ноль результатов. Сына выписали из больницы, но он ходил медленно, шов тянул. В школу не ходил, потому что боялся. Слабость, головные боли, бессонница и страх. Тот самый страх, который Ковалев-старший привез из Афганистана и с которым научился жить. Только ему было тридцать, когда он научился, а Дмитрию всего пятнадцать.
Был еще один эпизод, который Ковалев упомянул на суде. Начало июля, рынок в центре Промышленного, суббота. Ковалев пришел за картошкой, своей еще не выросло. Стоял у прилавка и увидел Завьялова-младшего.
Артем стоял у ларька с пивом, в светлой рубашке и солнечных очках. Увидел Ковалева, узнал и усмехнулся. Сказал громко, при людях и продавщицах:
— А, это ты, батя-десантник? Как там твой ивалид, все скулит?
Рынок гудел, кто-то обернулся, кто-то нет. Ковалев ничего не ответил, поставил пакет с картошкой на прилавок и развернулся. Ушел молча, сжав зубы. На допросе следователь спросил, почему он не ударил обидчика, ведь мог.
Ковалев посмотрел на следователя спокойно и ответил. Если бы ударил, то убил бы на рынке днем при людях. Это было бы глупо и ничего бы не изменило. Следователь записал в протокол, что задержанный демонстрирует способность к самоконтролю.
Эта фраза потом будет цитироваться и прокурором, и адвокатом. Документы рассказывают о следующих трех месяцах подготовки ровным языком. Но за каждой строчкой стоит методичность человека, обученного планировать операции.
В июле Ковалев начал выезжать в тайгу один на своем старом УАЗике. Официальная версия — охота, разрешение у него имелось. Но параллельно он искал место далеко от поселка и людей. Нужно было место с естественным укрытием от ветра, водой и единственным выездом.
Нашел логово между двух сопок в семидесяти двух километрах от поселка. Ехать туда можно только на подготовленном внедорожнике, весной и осенью невозможно. Зимой, когда земля промерзла, можно, но нужно знать дорогу. Ковалев знал эту дорогу идеально.
В августе он совершил три поездки в это логово. Каждую поездку в выходной, говоря жене, что едет на охоту. Первая поездка была рекогносцировкой, он прошел место пешком. Вторая — завоз припасов: палатка, спальники, котелок, топор, пила, бензин.
Также он привез веревки и строительный шнур, заранее нарезанный на куски. Запас продуктов на трое суток: тушенка, галеты, чай, сахар. Третья поездка была проверкой, все ли на месте. Палатка не протекла, припасы целы, медведь не нашел.
В сентябре Ковалев начал наблюдение за тройкой. В свободное от работы время он фиксировал все их перемещения. Где бывают, когда приходят, с кем встречаются. Кафе Огонек, бильярдный клуб, гаражный кооператив.
Опер, работавший потом по этому делу, скажет журналистам, что Ковалев вел разведку профессионально. В бардачке его машины нашли обычный блокнот в клетку. Там было все расписано по дням и часам: кто когда уходит, номера машин, привычки.
Это было не спонтанное решение, а настоящая спецоперация. В октябре Ковалев определил дату — 15 ноября, суббота. Причина выбора практическая: в субботу вечером тройка гарантированно собиралась в бильярдном клубе. Без посторонних, родители на дачах или охоте.
Ковалев также подготовил ружье, охотничий обрез шестнадцатого калибра. Обрезал ствол, чтобы можно было спрятать под курткой. Технически это переделка оружия, отдельная статья, но его это не интересовало. Ему нужен был инструмент контроля, чтобы трое не побежали.
15 ноября, около десяти часов вечера, он подъехал к дому культуры. Вошел в бильярдный клуб в подвале, закрыл дверь на засов. Внутри были только Завьялов, Крюков и Черепанов. Бармен ушел в подсобку за пивом.
Ковалев достал из-под куртки обрез, опустил ствол к полу и посмотрел на троих. Сказал тихо:
— Поехали, кто дернется — похороню здесь.
Завьялов уронил кий, побледнел и сел на пол, ноги не держали. Крюков попятился к стене и поднял руки.
Черепанов попытался что-то сказать про дядю, но замолчал, встретившись взглядом с Ковалевым. Глаза у Геннадия были такие, что шуток не хотелось. Связал им руки строительным шнуром специальными узлами, которые не развяжешь. Спецназ учит вязать людей быстро, он справился за минуту.
Вывел их через запасной выход во двор, где стоял его УАЗик. Погрузил троих в кузов, закрыл тент и проверил крепления. Поехал через промышленную зону, чтобы не проезжать по центральным улицам. Никто не видел, как он увозил местных мажоров.
Ехал шесть часов через деревню Журавли и далее по лесовозной дороге. Twice буксовал в снегу, подкладывал ветки под колеса. Один раз останавливался, чтобы выпустить их по нужде, развязывая только ноги. К четырем утра прибыл в логово, было темно и тихо.
Высадил их, они еле шли, окоченевшие от холода. Один споткнулся и упал лицом в снег, Ковалев поднял его за шиворот. Поставил палатку, развел костер, развязал им руки. Дал каждому по банке тушенки и куску хлеба, вскипятил чай.
Сел напротив, ружье положил рядом и начал разговор.
Следователя интересовало, был ли умысел на убийство. Ковалев утверждал категорически:
— Не было, никогда, ни на одну секунду.
Он хотел, чтобы они почувствовали то, что почувствовал его сын. Не боль, а страх, беспомощность и одиночество. Ощущение, что никто не придет и от тебя ничего не зависит. Вот это чувство его сын пережил у подъезда, теперь они переживали его в тайге.
Тридцать шесть часов они провели в этом логове. Ковалев не бил их, не пытал и не унижал. Это зафиксировано медицинским освидетельствованием: только обморожения первой степени и переохлаждение. Физических повреждений, нанесенных им лично, не было.
Что он делал эти тридцать шесть часов? Разговаривал тихим, ровным голосом. Рассказывал про Афганистан, про Паншерское ущелье и засады. Про то, как выносил раненых под огнем и как друг умер у него на руках.
Про то, как его самого контузило, и он три дня лежал в окопе без воды. Потом рассказывал про сына. Как учил его паять, как ходили на рыбалку каждое лето. Как сын поймал первую щуку и смеялся от счастья.
Как собирал радиоприемник и закричал, когда из динамика пошел голос диктора. Потом про реанимацию, про трубки и монитор. Про лицо сына, синее и неузнаваемое. Про хирурга, который сказал, что жить будет, но без органа.
Про то, что мальчик выписался, но не выходит из дома от страха. Потом Ковалев замолкал на час или два. Сидел у костра, подбрасывал ветки, чистил ружье. Руки делали это автоматически, память тела работала сама.
Он не разрешал им ходить дальше пяти метров от костра. Не разрешал разговаривать друг с другом, только с ним или молчать. Завьялов на вторые сутки заплакал от вопроса Ковалева. Тот спросил про его младшего брата Славика:
— Представь, что кто-то сделает с ним то, что ты сделал с моим сыном?
Завьялов не ответил, только плакал и вытирал лицо рукавом. Крюков молчал весь первый день, обхватив колени руками. На второй день сказал, что они не хотели такого исхода.
Ковалев ответил, что проблема в том, что они вообще ни о чем не думали. Вы не злодеи, вы пустое место, вам всегда все сходило с рук. А потом пятнадцатилетний мальчик лежит в реанимации. Нет, не все можно списать.
Черепанов держался дольше всех, не плакал и не просил. Но к вечеру второго дня попросил отпустить его. Сказал, что поговорит с дядей и тот поможет замять дело. Ковалев посмотрел на него молча тридцать секунд, которые в тайге кажутся вечностью.
Потом сказал: замять — это ваши любимые слова. Вы замяли избиение, дядя замял дело, прокурор замял жалобу. А я не умею замять, я умею только так. На исходе вторых суток Ковалев собрал лагерь методично, как ставил.
Свернул палатку, затушил костер, собрал мусор в мешок. Посадил троих в кузов, связывать не стал, они и так не побегут. Поехал обратно шесть часов по той же дороге. Но поехал не домой, а прямо в районный отдел внутренних дел.
Подъехал к зданию на улице Советской, заглушил мотор и вышел. Зашел к дежурному, положил на стол обрез, блокнот с записями и ключи. Сказал: я, Ковалев Геннадий Алексеевич, задерживаю себя. В кузове моей машины трое человек, которых я удерживал тридцать шесть часов.
Дежурный сначала не понял, переспросил. Ковалев повторил слово в слово тем же тоном. Вызвали оперативную группу, открыли тент машины. Трое сидели внутри, замерзшие и молчаливые, Крюков с закрытыми глазами.
Осмотрели, зафиксировали обморожения, вызвали скорую. Ковалева задержали, он не сопротивлялся и сам положил руки за спину. Попросил только позвонить жене. Разрешили, он сказал три фразы: Нина, я в РОВД, Дима пусть не волнуется, у меня все нормально.
Дело Ковалева возбудили в тот же день по статье похищение человека. Сначала квалифицировали как групповое, потом поняли, что он действовал один. Санкция предусматривала до семи лет лишения свободы. Параллельно прокуратура области инициировала проверку по факту избиения Дмитрия.
Постановление об отказе отменили, уголовное дело против троих возбудили. Два дела шли параллельно: одно против отца, другое против сыновей чиновников. Скандал дошел до областного уровня, газеты наконец-то написали об этом.
Суд над Завьяловым, Крюковым и Черепановым состоялся в феврале 1994 года. Ковалев присутствовал в зале как потерпевший по делу сына. Приговор: Завьялову четыре года, Крюкову четыре года, Черепанову три с половиной. Судья отметила отягчающие обстоятельства.
Суд над Ковалевым состоялся в апреле того же года. Прокурор запросил пять лет, адвокат просил условный срок. Основания: боевые заслуги, инвалидность, провокационное поведение потерпевших. Приговор: три года колонии-поселения.
Колония-поселение — это не лагерь, режим мягкий, но срок — есть срок.
Когда судья зачитывала приговор, зал молчал тяжело и густо. Кто-то из женщин плакал, Нина Ковалева сидела сухо, держа руки на коленях. Ковалев выслушал приговор стоя, руки по швам, как на построении.
Кивнул, повернулся к жене и сказал:
— Три года, это нормально. Дима к тому времени школу закончит, справишься.
Нина кивнула, Ковалев улыбнулся в первый и последний раз за процесс. Апелляцию подавать не стал, хотя адвокат настаивал.
На вопрос адвоката ответил:
— Я закон нарушил, знал, что нарушаю. Суд решил три года, значит, три года. Я не из тех, кто бегает от своих поступков.
Геннадий Ковалев отбыл срок полностью в колонии-поселении под Мариинском. Работал в механической мастерской, ремонтировал тракторы. Характеристика была положительной, конфликтов не допускал, пользовался авторитетом. Вышел в 1997 году и вернулся на свой завод мастером.
Дмитрий Ковалев окончил школу в 1995 году, поступил в политехнический институт. Работал инженером в Кемерово, женился, у него двое детей. Шрам от операции на животе остался на всю жизнь, селезенка не выросла.
Артём Завьялов вышел по УДО в 1996 году, уехал из поселка.
Никита Крюков отбыл полный срок, вернулся и устроился горнорабочим на тот же разрез.
Вадим Черепанов вышел раньше срока, уехал, следы потерялись. Его дядя-полковник был переведен на другую должность из-за скандала.
Участковый Мальцев дослужил до пенсии и уволился...