Звонок в дверь прозвучал в ту самую субботнюю рань, когда нормальные люди досматривают сны про отпуск на Мальдивах. Я же досматривала крайне реалистичный сон про то, как пытаюсь убежать от гигантского говорящего кабачка, требующего уплаты налогов. Кабачок догонял.
Звонок был настойчивым. Длинным. С претензией. Так звонят либо коллекторы по просроченным микрозаймам, либо родственники, которые искренне считают, что факт наличия общих предков в дремучем девятнадцатом веке дает им право на круглосуточный и безлимитный доступ к вашей жилплощади.
Я перевернулась на другой бок, надеясь, что звук исчезнет. Наивная. Звонок зашелся новой трелью, к которой добавился глухой, ритмичный стук. Судя по звуку, в дверь били чем-то мягким, но тяжелым. Возможно, телом.
Я мысленно попрощалась с тихим утром, накинула теплый халат поверх пижамы, всунула ноги в тапочки и поплелась в коридор. Посмотрела в глазок. Искаженная линзой, на лестничной клетке стояла моя тетя Зина. На ней была ядовито-розовая куртка, а на голове возвышалась вязаная шапка, подозрительно напоминающая гнездо агрессивной птицы. Рядом переминался с ноги на ногу дядя Вася. В огромных, мозолистых руках дядя Вася держал нечто бесформенное, грязное и угрожающе массивное.
– Открывай, городская! – гаркнула тетя Зина так, что металлическая дверь жалобно завибрировала. – Свои! Не прячься, я знаю, что ты дома, у тебя машина под окном стоит!
Я вздохнула, повернула защелку и распахнула дверь.
– Здрасти-мордасти, – тетя Зина ввалилась в коридор, как тяжелый танк на позиции условного противника, снося все на своем пути.
За ней, тяжело пыхтя и оставляя на светлом ламинате жирные, черные земляные следы, вполз дядя Вася. Мешок, который он волок, с глухим, зловещим стуком приземлился на мой любимый бельгийский коврик. Коврик, купленный месяц назад за весьма приличные деньги, жалобно хрустнул под тяжестью.
– Принимай дары природы! – тетя Зина широким, театральным жестом указала на грязную дерюгу, от которой немедленно потянуло запахом сырого подвала и плесени. – Отрываем от сердца! Самим мало, зима впереди длинная, но как кровиночку не порадовать? У вас тут в Москве одна химия в магазинах, пластмассу жрете, а мы вам – натурпродукт! Экологию чистейшую!
– Здравствуйте, тетя Зина. Здравствуй, дядя Вася, – я выдавила из себя самую светскую и безмятежную улыбку, на которую только способна невыспавшаяся женщина тридцати шести лет. – А что это такое монументальное?
– Картошечка! – торжественно, как о рождении наследника престола, объявила родственница. – Со своего огорода! Никаких там этих ваших пестицидов-шместицидов, ни грамма химии. Чистый коровий навоз! Васька сам таскал, с самого погреба, спину надорвал. Скажи, Вась?
Дядя Вася неопределенно крякнул, переступил с ноги на ногу, оставив еще один ком грязи на полу, и вытер потный лоб рукавом засаленной штормовки.
– Проходите на кухню, – я выразительно посмотрела на земляную осыпь вокруг мешка, затем на обувь гостей. – Разувайтесь только, пожалуйста. И руки мойте. Ванная прямо по курсу. Чайник сейчас поставлю.
– Чайник – это дело, – оживилась тетя Зина, игнорируя мою просьбу про обувь. Она начала скидывать свои стоптанные кроссовки прямо посреди коридора, раскидывая их в разные стороны. Один улетел под пуфик, второй ударился о зеркало. – А то в горле пересохло, сил нет. Мы ж к вам по пробкам три часа пилили. Думали, к утру проскочим, а на МКАДе фура перевернулась. Бензин нынче, знаешь, какой дорогой? Ужас кромешный. Три раза на заправку заезжали. Разорение сплошное к вам в столицу ездить.
Я молча развернулась и пошла на кухню. Начало было абсолютно классическим. Стандартная увертюра к большому драматическому спектаклю под названием «Мы бедные, несчастные деревенские труженики, а ты зажравшаяся, неблагодарная москвичка, поэтому давай немедленно делись ресурсами».
Тонкие намеки на толстые обстоятельства
На кухне тетя Зина действовала по отработанной схеме – сразу заняла стратегически важное место во главе стола, откуда открывался отличный обзор на всю комнату. Дядя Вася, вымыв руки (я слышала, как он громко сморкался в раковину), примостился на табуретке с самого краю, скромно сложив огромные руки на коленях.
– Ну, рассказывай, Ирина, как жируешь, – тетя Зина цепким, сканирующим взглядом прошлась по моей кухне. Она задержалась на новой кофемашине, потом перевела взгляд на встроенную духовку, оценила столешницу из искусственного камня. – Ремонт, смотрю, свеженький. Техника вся заморская, блестит. Хорошо вам тут, в офисах своих, штаны протирать под кондиционерами. Бумажки перекладываете, а деньги сами на карточку капают. А мы на земле горбатимся с утра до ночи. Света белого не видим.
Я достала из шкафчика три чашки. Поставила на стол. Открыла холодильник, достала нарезку хорошего швейцарского сыра, итальянскую ветчину, банку фермерского малинового джема и крекеры. Разложила все это на красивых тарелках.
– Не жалуюсь, тетя Зина. Работаю много. Вы угощайтесь, с дороги ведь.
– Угостимся, чего ж не угоститься, – она моментально подцепила вилкой сразу три больших куска сыра, сложила их стопкой и отправила в рот. Жевала она громко, с явным удовольствием, но лицо сохраняло скорбное выражение. – Вкусно. Дорогой, поди? Рублей восемьсот за килограмм отдала?
– Чуть дороже.
– Во-о-от, – протянула она, многозначительно переглянувшись с мужем, который в этот момент пытался незаметно отрезать себе кусок ветчины побольше. – Можете себе позволить. Сыр по тысяче рублей жрете. А мы вот сыр только по большим праздникам видим. На Новый год да на Пасху. Все копеечки в огород уходят, все в хозяйство. Васька вон, – она ткнула пальцем в жующего дядю Васю, – на днях шуруповерт сломал. Старый был, еще при царе Горохе купленный, китайский какой-то. Моторчик сгорел, задымился весь. Теперь в доме даже полку прибить нечем. Покосилось все.
Я сделала маленький глоток черного кофе. Внутри меня начал просыпаться давно знакомый, холодный и очень азартный игрок.
– Какая неприятность. И что же теперь делать? Отверткой вручную крутить? Это же очень тяжело.
– Отверткой! – презрительно фыркнула тетя Зина, едва не подавившись крекером. – Скажешь тоже, Ирина. Какая отвертка? У него артрит на обеих руках. Пальцы не гнутся. Ему инструмент нужен хороший. Надежный. Я вот на днях в райцентр ездила, в магазине строительном видела. «Макита» называется. Красивенький такой, желтенький, в чемоданчике специальном. Два аккумулятора в комплекте! Только стоит, зараза такая, как крыло от самолета. Пятнадцать тыщ! Откуда у нас, простых пенсионеров, такие деньжищи? Мы ж копейки считаем. Нам бы кто помог из родни...
Она сделала эффектную паузу, ожидая моей реакции. Смотрела прямо в глаза. Я смотрела на нее в ответ широко раскрытыми, полными самого искреннего, неподдельного сочувствия глазами.
– Кошмар какой. Пятнадцать тысяч за какой-то там шуруповерт. С ума сойти можно от этих барыг и их цен. Грабеж средь бела дня.
Тетя Зина слегка нахмурилась. Ее правая бровь поползла вверх. Моя реакция явно не вписывалась в ее заранее написанный сценарий. По ее гениальному плану я должна была немедленно вскочить со стула, всплеснуть руками, достать кошелек и с криком «Конечно, дорогая тетя Зина, как же дядя Вася без инструмента, вот вам деньги на самый лучший!» отсчитать нужную сумму новенькими купюрами. В крайнем случае – торжественно пообещать купить этот самый шуруповерт завтра же и прислать курьером.
– Ну да, цены кусаются, – с нажимом повторила она, придвигая к себе тарелку с ветчиной поближе. – Но без инструмента в деревне никак не выжить. Считай, как без рук остался. Дом развалится. А мы ведь не для себя одних стараемся. Мы ведь для кого спины гнем? Для вас, для городских! Картошечку вот растим. Выращивали, поливали каждый день, пололи, жука колорадского проклятого вручную в баночку собирали. Все лето, считай, раком на грядках простояли под палящим солнцем. А потом еще в подвал спускали, а теперь вот к вам везли.
– Труд колоссальный, – абсолютно серьезно и с глубоким уважением в голосе кивнула я. Земледелие – это тяжелейшая работа. Я это очень, очень ценю.
– Ценю – это в карман не положишь и на хлеб не намажешь, буркнула тетя Зина, щедро намазывая малиновый джем прямо поверх куска ветчины. – У нас вот, к слову, телевизор на кухне тоже барахлит. Старый, кинескопный еще. Рябит страшно. Новости не посмотреть, одни полосы по экрану. Соседка наша, Людка, ей дочка из города плазму привезла огромную. Висит теперь на стене, как картина в музее. Красотища. А мы в свой старый ящик щуримся. Глаза портим в темноте.
– Окулист в вашей районной поликлинике хороший есть? – максимально участливо поинтересовалась я, подливая дяде Васе чаю.
Дядя Вася поперхнулся и густо покраснел. Тетя Зина смерила меня тяжелым, испепеляющим взглядом.
– Ты, Ирина, дурочку-то мне тут не включай. Мы к тебе со всей душой приехали. Последнее из запасов отдали. Мешок отборной картошки приперли! Там килограмм сорок, не меньше! Зимой будешь пюрешечку есть и нас добрым словом вспоминать. А родственникам помогать надо. Закон такой неписаный в семье есть. Взаимовыручка называется. Мы тебе картошку, натурпродукт, ты нам – тоже что-то существенное. По-родственному. По справедливости.
Я аккуратно отставила чашку с кофе. Улыбка на моем лице стала еще шире, еще светлее и еще невиннее.
– Тетя Зина, золотые ваши слова. Просто в граните отливать нужно. Взаимовыручка – это святое дело. Любой труд должен быть справедливо оплачен. Тем более такой невыносимо тяжелый, как ваш.
Лицо родственницы мгновенно разгладилось. Напряжение спало. Она победно посмотрела на мужа, мол, видишь, я же говорила, до нее дойдет.
– Ну вот! Я ж говорила Ваське, Иринка у нас девка понятливая! Умная! Не жлоб какой-нибудь городской, который за копейку удавится.
– Абсолютно верно, – я решительно встала из-за стола. – Я считаю, что вот этот первобытный натуральный обмен – это пережиток темного прошлого. Мы живем в цивилизованном мире. Все должно быть предельно честно и прозрачно. Вы привезли мне ценный продукт, потратили время и силы, я просто обязана возместить вам его полную стоимость. Иначе мне просто моя совесть не позволит эту картошку есть. Она мне комом в горле встанет, честное слово.
– Да ладно тебе, не придумывай, – тетя Зина кокетливо махнула рукой с зажатым в ней наполовину обгрызенным крекером. – Свои же люди, сочтемся. Ну, если уж так хочешь, дай деньгами. Мы сами этот шуруповерт злосчастный купим. И телевизор, может, в кредит возьмем. Мы люди не гордые.
– Деньгами – это самый правильный, самый современный вариант, – твердо и безапелляционно сказала я. – Только надо все очень точно посчитать. В семье, как вы совершенно правильно заметили минуту назад, нужна идеальная честность. Никаких недомолвок и скрытых обид.
Бухгалтерия родственных связей и аудит
Я вышла из кухни в коридор, брезгливо переступила через комья грязи, насыпавшиеся с мешка, и открыла дверцу кладовки. Достала электронные напольные весы. Затем вернулась на кухню, полезла в верхний шкафчик и извлекла кухонные весы с глубокой чашей, способные измерять вес до грамма. Поставила все это богатство на стол и на пол.
Тетя Зина с нарастающим подозрением наблюдала за моими манипуляциями. Ветчина с джемом замерла на полпути к ее рту.
– Это зачем еще аппаратура? – настороженно спросила она.
– Инвентаризация, приемка товара и точная оценка, тетя Зина. Вы же сами сказали – сорок килограмм. А вдруг там больше? Вдруг сорок два? Я же тогда вас обману, недоплачу. Нет-нет-нет, так дела не делаются. Я спать спокойно не смогу.
Я открыла нижний ящик, достала рулон сверхпрочных черных мусорных пакетов на 120 литров, надела толстые хозяйственные резиновые перчатки веселого желтого цвета и потащила грязный мешок из коридора на кухню. Дядя Вася, увидев, как я надрываюсь, попытался было встать с табуретки, чтобы помочь, но жена осадила его властным, резким жестом.
– Сиди! Пусть городская поработает мышцами. А то привыкла на всем готовеньком сидеть, тяжелее компьютерной мышки ничего не поднимает.
Я молча расстелила на полу огромный кусок полиэтиленовой пленки, чтобы не убить светлый ламинат окончательно. Взгромоздила на напольные весы большой пластиковый таз. Нажала кнопку. Цифры побежали и замерли на нуле. Обнулила показатели тары.
– Итак, приступим к приемке, – я развязала грязную, узловатую веревку на горловине мешка. Веревка была скользкой и пахла машинным маслом.
В нос немедленно ударил резкий, концентрированный запах сырой земли, застарелой плесени и чего-то неуловимо тухлого, сладковатого. Я заглянула внутрь. Картина была вполне ожидаемой, иллюзий я не питала.
– Тетя Зина, а какой это конкретно сорт? – исключительно вежливо поинтересовалась я, доставая двумя пальцами первую картофелину. Она была размером с крупный грецкий орех, сплошь покрытая коркой засохшей, цементной глины.
– Синеглазка! – с нескрываемой гордостью ответила родственница, выпятив грудь. – Самая вкусная. Разваристая! В рот положишь – тает!
– Чудесно. Обожаю Синеглазку.
Я бросила первую партию мелких, грязных камушков в таз. Взвесила. Взяла со стола блокнот и ручку, аккуратно записала первую цифру.
– Что ты там пишешь сидишь? – тетя Зина начала нервно ерзать на стуле. Деревянная спинка жалобно скрипнула.
– Вес фиксирую, тетя Зина. Чтобы все было до единого грамма точно. Бухгалтерия не терпит суеты.
Я продолжила выгружать картошку. На пятой горсти мне попался выдающийся экземпляр, наполовину разрубленный штыковой лопатой. Срез давно успел почернеть, сгнить и покрыться густой, пушистой белой плесенью, похожей на сахарную вату.
– Ой, а это что за инсталляция? – я двумя пальцами, стараясь не дышать на это биологическое оружие, подняла «раненую» картофелину повыше, демонстрируя гостям.
– Подумаешь, лопатой задели, когда копали! Тоже мне трагедия! – фыркнула тетя Зина, отводя глаза. – Обрежешь ножиком, делов-то на три секунды. В ней самые витамины собрались.
– Обрежу, конечно, обязательно, – легко согласилась я. – Но чистый вес-то уже совершенно не тот будет. Это отходы производства. Я ее пока в отдельную кучку отложу. Как некондиционный товар. По строгим правилам розничной торговли некондиция идет с огромной скидкой, процентов семьдесят, но мы же свои люди, семья. Я просто вычту ее из общего веса по номиналу. Согласны? Справедливо?
– Ты чего это удумала, а?! – голос тети Зины резко потерял благодушные нотки и дал петуха. – Какая еще к черту некондиция? Ты ее сваришь в мундире, почистишь, и нормально пойдет! Мы сами такую едим и не жужжим!
– Тетя Зина, я же за кристальную честность! Вы бы сами стали в супермаркете платить за гнилую, плесневелую картошку как за целую отборную? Нет, конечно. Вы женщина умная, практичная, копейку бережете. Зачем же мне переплачивать?
Я достала из недр мешка следующую партию. Три картофелины из пяти были яркого, кислотно-зеленого цвета, словно их раскрасили маркером.
– О, соланин, – констатировала я, разглядывая клубни на свет.
– Чего-чего? Какой еще славянин?
– Соланин. Яд, тетя Зина. Токсин. Зеленая картошка содержит опасный яд соланин. Ее категорически нельзя употреблять в пищу, можно очень серьезно отравиться, вплоть до реанимации и промывания желудка. Вы же не хотите, чтобы ваша любимая племянница оказалась в больнице под капельницей?
– Да мы ее всю жизнь едим, зеленую эту, и ничего! Живее всех живых! Никто еще не помер! – возмутилась тетя Зина, стукнув кулаком по столу. Чашки звякнули.
– У вас в деревне иммунитет крепкий, экология опять же. А я городская, нежная, желудок слабый. Откладываем в кучу некондиции. Рядом с плесневелой.
Процесс шел медленно, методично и очень печально для родственников. На дне мешка картошка оказалась не просто мелкой, а похожей на пересушенный горох. Кроме того, она была щедро, от души пересыпана комьями сухой земли и какими-то непонятными корешками.
– О, а вот это уже действительно интересно, – я выудила из мешка огромный кусок засохшей, спрессованной глины размером с хороший мужской кулак. – Тетя Зина, а вы землю по какому тарифу мне продаете? Как элитный чернозем для рассады или как обычную торфяную смесь?
Дядя Вася, сидевший до этого тихо как мышь, вдруг громко прыснул и хихикнул в густые усы, но тут же получил острым локтем под ребра от разъяренной жены. Он крякнул и снова сделал вид, что его здесь нет.
– Ты не умничай мне тут! – лицо тети Зины пошло некрасивыми красными пятнами, сливаясь по цвету с ее курткой. – Земля на ней – это главный показатель натуральности! В магазине твоем картошка мытая, химией всякой обработанная, парафином натертая, чтоб не портилась годами. А наша – живая! С матушки-земли!
– Живая, абсолютно не спорю. Дышит прямо, – я понимающе кивнула, взяла специальную щеточку и начала методично счищать въевшуюся грязь с клубней прямо в отдельный прозрачный пакетик, лежащий на кухонных весах. – Но за землю я платить по цене картофеля не готова.
Кухонные весы показывали уже 1 килограмм 800 граммов чистой, отборной грязи.
Спустя долгих сорок минут экзекуции мешок был окончательно пуст. Я вывернула его наизнанку, вытряхнув остатки пыли. На расстеленной пленке сиротливо лежала куча относительно съедобной, хоть и чудовищно мелкой картошки. Рядом возвышалась внушительная, угрожающая горка порубленной, гнилой, мягкой и зеленой. Отдельно стоял туго набитый пакет с землей. Сам пустой, вонючий мешок я тоже аккуратно свернула и взвесила отдельно.
– Ну что ж, пора подвести итоги нашего аудита? – я сняла желтые перчатки, вымыла руки с мылом и демонстративно открыла калькулятор на большом экране смартфона.
Тетя Зина сидела с абсолютно каменным лицом. Она явно чувствовала грандиозный подвох, но пока не могла понять, с какой именно стороны прилетит сокрушительный финансовый удар.
Триста сорок два рубля и ни копейкой больше
– Итак, внимание, – я начала зачитывать данные из своего блокнота громко, четко и с расстановкой, подражая диктору программы «Время». – Общий вес брутто, вместе с тарой, то есть мешком, составил ровно тридцать два килограмма. А вовсе не сорок, как вы, тетя Зина, смело предполагали на глаз.
– Весы у тебя китайские, бракованные! Врут они все! Подкрутила, небось, пока я не видела! – немедленно и предсказуемо парировала она.
– Весы немецкие, медицинские, с недавней поверкой, – мягко, но непреклонно возразила я. – Погрешность пять граммов. Идем дальше по списку. Вес самого мешка – 450 граммов. Вес земли, которую я тщательно счистила с клубней, – 2 килограмма 300 граммов. Вес гнилой, резаной, раздавленной и ядовито-зеленой картошки, категорически непригодной в пищу, – 4 килограмма 750 граммов.
Я быстро и уверенно стучала пальцами по экрану телефона, совершая математические действия.
– Итого, чистый вес съедобного продукта, который вы мне так щедро сегодня привезли, составляет ровно 24 килограмма 500 граммов.
– Ну двадцать четыре с половиной, и что с того?! – тетя Зина скрестила руки на объемной груди, приняв оборонительную позу. – Двадцать пять кило – это все равно мешок денег на рынке стоит! Ты посчитай труд наш каторжный! Спину Васькину посчитай!
– Труд я уважаю безмерно, поэтому будем считать по самому высшему разряду, не обижу, – я открыла браузер на телефоне. – Посмотрим актуальные рыночные цены на сегодняшний день. Оптовые базы мы сразу отметаем, там картошка идет по девять-десять рублей за кило. Мы же не оптовики. Возьмем розницу. Супермаркет прямо в моем доме, на первом этаже. Картофель отечественный, немытый, фасованный в сетки. Сегодня по акции... секундочку, грузится... ага, восемнадцать рублей за килограмм.
– Сколько?! – тетя Зина аж подпрыгнула на стуле, словно ее ударило током. – Восемнадцать рублей?! Да ты белены объелась, Ирина! Это магазинная дрянь! Кормовая! Ей только свиней кормить! Наша – домашняя! Эко-продукт! Фермерская! Настоящая! На рынке такая по сто рублей за килограмм улетает, еще и в очереди стоят!
Я невозмутимо продолжила искать информацию в интернете, игнорируя ее вопли.
– Хорошо, смотрим модные фермерские рынки. Даниловский, например. Картофель мелкий, сорт «Синеглазка», немытый, фермерский. Средняя цена – двадцать четыре рубля. Но, учитывая, что ваша картошка требует долгой ручной переборки, чистки и имеет откровенно нетоварный вид... ладно, не будем мелочиться. Мы же семья. Считаем по максимальной фермерской цене для мелкой фракции в нашем регионе. Двадцать пять рублей за килограмм. Идет?
Я снова открыла приложение калькулятора.
– 24,5 килограмма умножаем на 25 рублей. Получается... ровно шестьсот двенадцать рублей пятьдесят копеек.
На кухне повисла такая звенящая, густая тишина, что было слышно, как гудит компрессор холодильника и как тяжело, со свистом, дышит носом дядя Вася.
– Шестьсот... сколько? – прошептала тетя Зина. Ее лицо побелело.
– Шестьсот двенадцать рублей, – четко и громко повторила я. – Но это еще далеко не все, тетя Зина. У нас же взаиморасчеты.
– Вот! – тетя Зина мгновенно оживилась, в глазах снова блеснул алчный огонек. – Я же говорю, мало посчитала! Доставка еще! Бензин мы жгли! Амортизация машины!
– Абсолютно верно, доставка стоит денег, – кивнула я, соглашаясь. – Только есть один маленький юридический нюанс. Я доставку у вас не заказывала. Вы привезли товар по собственной инициативе, без предварительного согласования со мной. По закону о защите прав потребителей, навязанные услуги оплате не подлежат. Более того, вы, когда заносили мешок, непоправимо испачкали мне коврик в коридоре сырой землей и машинным маслом. Химчистка такого коврика с выездом на дом стоит ровно тысячу двести рублей. По-хорошему, я должна вычесть эту сумму из стоимости вашей картошки, и тогда вы останетесь мне должны пятьсот восемьдесят семь рублей.
Тетя Зина открыла рот, обнажив золотую коронку, но звука не издала. Она хватала воздух ртом, как крупная рыба, выброшенная рыбаком на горячий песок.
– Но, я примирительно подняла указательный палец вверх, – мы же родственники. Свои люди. Кровь не вода. Какая химчистка, о чем вы говорите? Я сама щеткой с Ванишем вечером потру, не переломлюсь. Поэтому никаких штрафных вычетов за ущерб имуществу. Останавливаемся на сумме шестьсот двенадцать рублей. Однако, из этой суммы я вынуждена вычесть стоимость моего щедрого угощения. Мы же договорились про честный натуральный обмен.
Я взяла ручку и начала быстро писать в блокноте.
– Сыр швейцарский, съедено примерно 150 граммов – это 200 рублей. Ветчина итальянская сыровяленая, ушло полпачки – 150 рублей. Джем фермерский малиновый, половина банки – 70 рублей. Чай, кофе, крекеры – округлим до 50 рублей. Итого, ваш завтрак обошелся мне в 470 рублей.
– Ты... ты нас куском хлеба попрекаешь?! – наконец обрела голос тетя Зина. Голос был визгливым, дрожащим и срывался на ультразвуковой фальцет. – Гостей?! Родную тетку?!
– Что вы, тетя Зина! Ни в коем разе, Господь с вами, – я картинно прижала руки к груди. – Вы же сами десять минут назад сказали: натуральный обмен. Все должно быть строго по-честному, никто никому не должен. Вы мне картошку, я вам – шикарный завтрак с деликатесами. Разница в стоимости подлежит немедленной компенсации. Математика – наука точная, эмоций не терпит.
Я встала из-за стола, подошла к своей сумочке, висящей на крючке, и достала пухлый кожаный кошелек. Вытащила оттуда мятую сторублевую бумажку. Затем долго искала в отделении для мелочи монеты. Высыпала на чистую столешницу горсть звенящего металла. Десятки, пятаки, рубли, даже пара пятидесятикопеечных монет затесалась.
– Шестьсот двенадцать рублей минус четыреста семьдесят. Итого – сто сорок два рубля пятьдесят копеек. Держите, тетя Зина. Абсолютно точный, выверенный до копейки расчет. Могу расписку или товарный чек выписать, если для отчетности перед дядей Васей нужно.
Тетя Зина смотрела на жалкую кучку мелочи, рассыпанную по дорогой столешнице, расширенными от непередаваемого ужаса, шока и кипящего гнева глазами.
– Сто... сорок... два... рубля? За наш каторжный труд?! За спину Васькину?! За бензин?! Ты... ты... жмотня городская! Кровопийца! Змея подколодная! Мы к ней с открытой душой! Последнее из подвала достали, от себя оторвали! А она нам копейки медные в лицо швыряет! Шуруповерт ей жалко для родного дяди купить! Позорище!
– Шуруповерт «Макита» стоит пятнадцать тысяч рублей, тетя Зина, мягко, снисходительно, как неразумному ребенку, объяснила я. – Это примерно шестьсот килограммов вашей картошки. Привезете полторы тонны чистым весом, без гнили и земли – и мы купим вам самый лучший шуруповерт. С двумя аккумуляторами. Натуральный обмен, строгая математика, ничего личного.
Исход городских скряг и триумф логики
Тетя Зина вскочила так резко, словно под ней сработала катапульта. Стул с жутким грохотом отлетел назад, больно ударившись о стену и оставив на обоях вмятину.
– Да подавись ты своей математикой! – заорала она, неистово размахивая руками. – Васька! Вставай немедленно! Пошли отсюда! Ноги моей больше не будет в этом проклятом доме! Я всем родственникам расскажу, какая ты дрянь скупая! Всю деревню обзвоню!
Дядя Вася, тяжело кряхтя и держась за поясницу, начал медленно подниматься с табуретки. Его взгляд был прикован к оставшемуся на тарелке куску сыра.
– Зин, а картошка-то... – робко и очень тихо начал он, глядя на жалкую кучу на полиэтилене. – Зря тащил на пятый этаж, что ли? Заберем обратно, свиньям скормим.
– Ничего мы не заберем! Я эту гадость больше в руки не возьму! Пусть жрет свою картошку давится! – бушевала тетя Зина, надвигаясь на меня как ледокол. – Мы ей добро делаем, а она копейки медные считает! Сыр она высчитала! Ветчину она взвесила! Тьфу на тебя!
Она попыталась плюнуть на пол, но от пересохшего в гневе горла у нее ничего не вышло, и она просто стремительно, как торпеда, двинулась в коридор. Дядя Вася, понурив голову, поплелся за ней следом.
– Тетя Зина, ну погодите же, – я пошла следом за ними в прихожую.
– Вы забыли свои честно заработанные деньги. Сто сорок два рубля. Заберите, пожалуйста. Чужого мне не надо.
– Себе оставь! На таблетки от жадности купишь! – рявкнула она, втискивая толстые ноги в кроссовки. Шнурки завязывать она не стала, злобно сминая задники пятками.
– Ну зачем же так нервничать, давление поднимется, – я расслабленно прислонилась к косяку, с искренним антропологическим интересом наблюдая за этой панической эвакуацией. – Я же вам еще огромную скидку сделала. Могла бы посчитать амортизацию табуретки, на которой дядя Вася сидел, износ ламината, воду в туалете и бумагу. А представьте, если бы вы на ночь решили остаться? Вы хоть знаете, сколько сейчас стоит номер в самой дешевой гостинице в Москве? Три тысячи сутки минимум, и это с клопами. Плюс свежее постельное белье. Плюс завтрак. Я вам, считай, огромные деньги сегодня сэкономила. Радоваться надо.
Тетя Зина замерла у уже открытой входной двери. Лицо ее окончательно перекосило от бессильной, душащей злобы. Она, наконец, поняла, что ее любимый, годами отработанный скандал с манипуляциями с треском провалился. Я не кричала в ответ, не оправдывалась, не плакала от стыда и не пыталась суропливо сунуть ей пятитысячную купюру, чтобы только замять неприятный конфликт. Я просто виртуозно играла по ее же абсурдным правилам, доведя их до логического, железобетонного конца.
– Стерва бессердечная, – процедила она сквозь зубы. – Вся в мать свою. Та тоже вечно из себя королеву городскую строила, пока мы в навозе ковырялись.
– И вам счастливого пути, тетя Зина. Осторожнее на трассе, там фура перевернулась, вы говорили. И берегите спину дяди Васи. Полторы тонны картошки сами себя не выкопают. Шуруповерт ждет своих героев.
– Тьфу на тебя три раза! – она выскочила на лестничную клетку, громко топая. – Пошли, Вася, нечего тут воздухом отравленным дышать!
Дядя Вася, в последний раз тоскливо оглянувшись на кухню, где остался недопитый сладкий чай с малиновым джемом, бочком, чтобы не задеть меня, протиснулся в дверь.
– До свидания, Ирина, – тихо, басом пробасил он, не поднимая глаз.
– До свидания, дядя Вася. Вы инструмент в интернете лучше ищите, на маркетплейсах там скидки сейчас хорошие бывают. И отзывы читайте обязательно!
Я закрыла тяжелую металлическую дверь и повернула замок на два оборота. Щелчки прозвучали в тишине как самая прекрасная, умиротворяющая музыка в мире.
В квартире мгновенно стало тихо и спокойно. Только холодильник продолжал равномерно и уютно гудеть на кухне. Я прошла обратно. На полу, на расстеленной пленке, лежала куча грязной, мелкой картошки, рядом стоял тяжелый пакет с отборной землей и кучка отвратительных гнилушек. На столе сиротливо поблескивали монеты на сто сорок два рубля пятьдесят копеек. Рядом лежал недоеденный, надкусанный крекер тети Зины.
Я посмотрела на картошку. Вздохнула. Натуральный обмен, черт бы его побрал.
Взяла со стола телефон, нашла нужный контакт и нажала вызов.
– Алло, Серый? Привет, не разбудила? Слушай, ты же на прошлой неделе просил у меня найти какое-нибудь хорошее удобрение для своей рассады на даче? Приезжай прямо сейчас. У меня тут килограмм двадцать пять шикарного, отборного биологического перегноя образовалось. Самовывоз. С тебя большой капучино на кокосовом. И, Серый... сделай одолжение, захвати по пути нормальной картошки. Из супермаркета. Мытой. Крупной. Ровной, как бильярдные шары. Рублей на триста возьми. Гуляем.
Я положила телефон, неспеша сгребла монеты со стола и бросила их в керамическую копилку в форме пузатого кота. Кот радостно звякнул внутренностями. Я улыбнулась своему отражению в темном стекле духовки. Утро субботы, несмотря на фееричное начало, все-таки уверенно начало налаживаться.
Подписывайтесь на канал и поддержите меня, пожалуйста, лайком .
Буду всем очень рада! Всем спасибо!
Рекомендую: