Когда домовой начал прятать тапки даже от самого себя, ведьма поняла: ситуация критическая.
— Опять? — вздохнула она, остановившись посреди пустой кухни старого деревенского дома.
Из-под печки внезапно донеслось недовольное бормотание. Оно было глухим, ворчливым, словно скрип старых половиц, но с явным характером.
— Почему все уезжают? — поинтересовалась ведьма, обращаясь скорее к тишине, чем к домовому. Давно уже она не слышала здесь человеческого голоса.
— Ты их пугаешь, — сказал домовой. Его голос доносился из-за печной заслонки — хриплый, обиженный, с дрожью, как у человека, долго молчавшего.
— Это не я, — возразила ведьма спокойно.
— Конечно, не ты, — повторил домовой. В его голосе звучала такая старая горечь, что ведьма на мгновение закрыла глаза.
На самом деле пугал не домовой и не ведьма. Виновником был Кот.
***
В деревне Липовке, скрытой среди перелесков и полей на полпути между двумя районными центрами, стоял старый, но крепкий дом с зелёной крышей. Со временем она выцвела, стала бирюзовой и покрылась ржавыми подтёками, но издалека всё ещё выглядела нарядной, как праздничный платок на плечах у зимы.
Дом был уютным и по-настоящему красивым. Тёплый, он стоял на толстом фундаменте, бревенчатые стены были крепкими и мощными, они помнили руки первого хозяина.
В саду росли три старые яблони: антоновка, белый налив и ещё одна, никто не знал её сорт, но осенью она всегда была усыпана янтарно-жёлтыми, медовыми плодами.
Во дворе стоял колодец с деревянным воротом, а на чердаке витал аромат сухой полыни и старых книг.
Но вот уже пять лет в доме никто не жил...
После смерти Зинаиды Павловны, тихой и незаметной женщины, которая тихо ушла во сне январской ночью, дом так и не удалось продать. Наследники, живущие в городе, неоднократно пытались выставить его на продажу, снижали цены и меняли риелторов, но всё было безуспешно.
Люди приезжали, осматривали дом и одобрительно кивали. Он нравился всем без исключения. Но затем начались странности.
У одного покупателя исчезли ключи от машины — через три дня они нашлись в его почтовом ящике за двести километров от дома. У другого машина внезапно перестала заводиться, хотя механик утверждал, что с двигателем всё в порядке. У третьего исчезли документы на сделку — толстая папка с печатями и подписями словно растворилась в воздухе. Четвёртый покупатель, крепкий мужчина с уверенным рукопожатием, внезапно побледнел во время осмотра, пробормотал что-то невнятное и уехал, не попрощавшись. Позже он рассказывал знакомым, что в доме ему стало «не по себе», но не мог объяснить почему.
Виной всему был чёрный кот по имени Филимон.
Он появился в доме задолго до смерти Зинаиды Павловны — просто пришёл однажды осенним вечером, сел на крыльцо и посмотрел на хозяйку так, будто это она жила в его доме, а не наоборот.
Зинаида Павловна, женщина мудрая и смиренная перед жизнью, молча открыла дверь и подала блюдце с молоком. Так Филимон и остался.
Он был наглым. Он был толстым — не просто упитанным, а именно толстым, с круглым тугим животом и короткими мощными лапами, на которых он передвигался с достоинством средневекового барона, обходящего свои владения. Шерсть его была угольно-чёрной, без единого светлого волоска, а глаза — жёлтыми, немигающими, с вертикальными зрачками, в которых читалось абсолютное, непоколебимое убеждение: этот дом принадлежит только ему.
И он был готов защищать свою собственность любой ценой.
***
За невысоким забором из потемневших штакетин жила бабушка Нина. На первый взгляд, она казалась обычной деревенской старушкой: невысокая, сухонькая, всегда в ярком платке и круглых очках, которые увеличивали её глаза, придавая лицу удивлённое выражение. Ей было либо семьдесят, либо восемьдесят лет — точно никто не знал. Когда её спрашивали о возрасте, она лишь отмахивалась и начинала говорить о погоде.
Баба Нина была известна в Липовке прежде всего своей добротой — щедрой, ненавязчивой, какой-то очень естественной, словно доброта была для неё не добродетелью, а просто способом дышать. Каждое утро она пекла пирожки — с картошкой, с капустой, с яблоками из собственного сада — и разносила их соседям. Не потому что те просили. Не потому что ждала благодарности. А потому что, как она сама говорила, «пирожок, съеденный в одиночку, — это просто тесто, а пирожок, отданный другому, — это уже беседа».
Она всегда улыбалась, даже когда на душе было темно. Даже когда суставы ныли и поясница не давала уснуть по ночам. Даже когда хотелось плакать — а хотелось часто, особенно осенью, когда ветер гнал по улице жёлтые листья, а деревня пустела, словно весь мир уехал, оставив её одну.
Деревенские уважали бабу Нину, но и слегка побаивались её. За глаза её называли «старушка со странностями».
Она разговаривала с ветром: не бормотала себе под нос, как порой делают пожилые, а именно вела диалог. Останавливалась посреди огорода, поднимала лицо к порыву ветра и отвечала, кивая, словно слышала вопрос.
Она предсказывала дождь за три дня и ни разу не ошибалась, даже когда синоптики обещали солнце. Баба Нина безошибочно находила потерянные вещи: ключи, серёжки, документы. Однажды она отыскала пропавшую козу Марфы Степановны, которая забрела в соседнее село за семь километров.
Но самым удивительным и тревожным для деревенских было другое. Баба Нина всегда безошибочно видела людей. Ни разу она не ошибалась. Стоило ей взглянуть на человека своими увеличенными за стёклами очков глазами, как она сразу понимала его суть. Не детали — ни имя, ни биография, ни номер паспорта. Но внутреннее содержание. Она чувствовала, что стоит за человеком: добрый он или злой, честный или лживый, сломленный или лишь притворяющийся таким. И говорила об этом прямо и без обиняков, порой вызывая у собеседника удивление и растерянность.
Никто в Липовке не знал, что бабушка Нина была ведьмой.
Она была не просто ведьмой, о которых шепчутся на лавочках и к которым ходят за приворотами и отворотами. Нет, она была другой. Редкой. Доброй. Она не проклинала, а залечивала. Не отнимала, а возвращала. Не ломала чужую волю, а помогала найти свою собственную.
Сейчас таких ведьм почти не осталось. Возможно, на всю страну их всего две или три. А может быть, и вовсе она одна.
Каждый вечер, когда деревня засыпала и в окнах один за другим гасли огни, баба Нина выходила из дома, пересекала двор и шла к соседскому крыльцу через калитку в заборе. Дверь, давно не запертая (Филимон всё равно терял ключи), открывалась легко, почти бесшумно, будто дом знал гостью и сам приглашал её войти.
На кухне уже ждал домовой Егор.
Он напоминал маленького старичка: ростом чуть выше локтя, с длинной седой бородой, узловатыми пальцами и блестящими, как мокрая смородина, тёмными глазами. На нём была простая рубаха из мешковины и крошечные валенки, неизвестно кем и когда сшитые. Егор жил в этом доме с самого его основания, а может, и дольше. Он знал каждого хозяина, каждое поколение. Помнил свадьбы и похороны, первые шаги детей и последние вздохи стариков. Он был сердцем этого дома.
К приходу ведьмы на столе уже стояли две чашки с горячим чаем. Откуда домовой брал чай и кипяток в пустом доме — вопрос, который баба Нина давно перестала задавать. У домовых свои секреты.
Филимон обычно дремал на широком подоконнике, свернувшись в тугой чёрный клубок. При появлении ведьмы он приоткрывал один глаз, убеждался, что это именно она, и снова засыпал. Или делал вид, что засыпал, — с Филимоном никогда нельзя было знать наверняка.
И каждый вечер начинался один и тот же спор.
— Дому нужны хозяева, — произнесла ведьма, обхватив чашку ладонями и грея пальцы.
— Не нужны, — донеслось с подоконника. Филимон даже не открыл глаза.
— Почему? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Потому что люди ломают всё, — ответил кот. — Они приходят, переставляют мебель, заколачивают щели, через которые дышит дом, вешают уродливые занавески, включают ужасные телевизоры и воняют своей едой. А потом уходят. Всегда. И дому становится хуже, чем было до их прихода.
— А пустота не ломает? — тихо спрашивала ведьма.
Кот замолкал. Отворачивался к окну, за которым сгущались сумерки, и долго смотрел в сад, где чёрные силуэты яблонь вырисовывались на фоне угасающего неба. Дальнейший спор был невозможен. У него не было слов, потому что ведьма оказалась права — и он это чувствовал, хотя признавать не хотел.
Дом старел. Он тосковал. Без человеческого тепла, без голосов, без запаха еды и стука посуды дом медленно угасал, как огонь, в который перестали подбрасывать дрова. По ночам скрипели половицы — не от ветра и не от перепадов температур, а сами по себе, будто дом ворочался во сне. Обои в спальне начали отходить от стен, хотя влаги не было. Тонкая, едва заметная трещина, похожая на морщину, появилась на стекле кухонного окна без видимой причины. Дом не разрушался — он грустил. А грусть действует медленнее времени, но разрушительнее.
Дом ждал. Ждал новых хозяев — терпеливо, отчаянно, с той безмолвной надеждой, на которую способны только дома и собаки...
Продолжение следует...
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.