Бутчер редко задумывался о цене, которую заплатил, — пока одна старая фотография и тихий вторник не напомнили ему, что дороже мести может быть только утраченная жизнь.
Бутчер сидел на кухне своей съемной квартиры в Бруклине и смотрел на трещину в потолке. Трещина напоминала ему молнию — или, если вглядеться, траекторию полета человека, который считает себя богом. Он потер небритый подбородок и сделал глоток остывшего кофе. На календаре был вторник, но для него все дни слились в одну бесконечную серую полосу после того, как Райан… нет, об этом он сейчас думать не мог. Вместо этого он достал из кармана потрепанной кожаной куртки маленькую фотографию. Бикка. Ее улыбка пробивалась сквозь выцветшие краски, как луч солнца сквозь грозовые тучи. Эта фотография стоила ему больше, чем все досье ЦРУ вместе взятые.
Двадцать лет прошло, а он все еще помнил запах ее волос. Жизнь, которая могла бы быть — вот что действительно дорого. Не месть, не бесконечная война с супергероями в плащах, а простые моменты: завтрак втроем, воскресные прогулки, первое родительское собрание. Бутчер усмехнулся собственным мыслям, и звук этот больше походил на скрежет металла. Сентиментальность — непозволительная роскошь для человека, который давно перестал считать себя живым.
Он встал и подошел к окну. Внизу, на залитой солнцем улице, играли дети. Обычные дети, без лазерных глаз и сверхчеловеческой силы. Их смех долетал до него сквозь грязное стекло, и на мгновение Бутчер позволил себе вспомнить, как сам когда-то умел смеяться. До всего этого. До того, как боль стала его основным двигателем.
Телефон завибрировал на столе. Сообщение от Хьюи: «Ты где? Нам нужно поговорить». Бутчер посмотрел на экран, но отвечать не стал. Хьюи был хорошим парнем — слишком хорошим для всего этого дерьма. И именно поэтому он не мог втягивать его дальше. То, что назревало в голове Бутчера, было сольным проектом.
Он снова сел, достал из ящика стола блокнот и ручку. Никаких записей в телефоне — только бумага, которую легко сжечь. На чистом листе вывел всего два слова: «Жизнь дорога». Потом перечеркнул и написал ниже: «Его жизнь». Потом перечеркнул снова и написал: «Их жизни». И наконец, перечеркнув все три варианта, он написал то, что действительно имело значение: «Цена».
Хоумлендер в это же время стоял перед зеркалом в своей башне и рассматривал идеальное лицо. Ни морщин, ни изъянов, ни следа усталости — совершенство, созданное в лаборатории, отполированное пиарщиками и возведенное в культ миллионами поклонников. Он улыбнулся, и от этой улыбки у обычного человека кровь застыла бы в жилах. Слишком много зубов. Слишком широко. Слишком похоже на акулу, принюхивающуюся к добыче.
«Жизнь дорога», — произнес он вслух, пробуя слова на вкус. В его исполнении они звучали как насмешка. Для него жизнь всегда была дешевкой — расходным материалом, фоном для его величия. Но в последние недели что-то изменилось. Рейтинг падал. Поддержка населения таяла. И даже этот жалкий человечишка Бутчер… Хоумлендер сжал кулак, и отражение в зеркале пошло трещинами — от одного движения пальцев.
Он заставил себя успокоиться. Глубокий вдох, который на самом деле не был ему нужен — его легкие могли не дышать часами. Но психологи советовали имитировать человеческие привычки для поддержания образа. Образ. Вся его жизнь была образом. А что под ним? Хоумлендер не любил этот вопрос. Под ним была пустота, которую не могла заполнить даже абсолютная власть.
Он подошел к панорамному окну, занимавшему всю стену. Нью-Йорк расстилался внизу, как детский конструктор — маленькие здания, крошечные машины, микробы-люди. Он мог уничтожить их всех одним лазерным лучом. Мог, но не хотел. Ему нужно было, чтобы они его любили. В этом была его главная слабость, его ахиллесова пята, которую Бутчер нащупал с безошибочной точностью хирурга.
«Жизнь дорога», — повторил Хоумлендер. Теперь эти слова звучали иначе. В них появился привкус страха — не того, что он испытывал, а того, который он хотел бы внушить. Ведь если жизнь действительно дорога, значит, ее можно отнять. И Бутчер собирался отнять у него именно то, что было дороже всего.
Бутчер тем временем покинул квартиру и направился в подпольный медицинский центр, расположенный в подвале заброшенного прачечного комбината. Здесь, среди ржавых стиральных машин и заплесневелых коробок, работал один из немногих людей, которым он доверял — бывший врач Vought International, сбежавший после того, как увидел слишком много.
— У тебя вид дерьмовый, — приветствовал его доктор Кляйн, не отрываясь от микроскопа. — Опять не спал?
— Сон — для слабаков, — Бутчер опустился на продавленный стул. — Мне нужно кое-что знать. Что будет с человеком, если ввести ему сыворотку V и одновременно блокиратор нервных окончаний?
Кляйн поднял голову, и в его глазах мелькнул профессиональный интерес.
— Ты же понимаешь, что это смертельно?
— Понимаю. Но вопрос не в этом. Вопрос в том, сколько он продержится. Конкретно — сколько продержится он, прежде чем упадет.
— Ты говоришь о Хоумлендере, — это был не вопрос, а утверждение.
Бутчер не ответил. Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул его врачу. Тот развернул и долго изучал записи.
— Это безумие, — наконец произнес Кляйн. — Но если расчеты верны… если удастся ослабить его клеточную регенерацию хотя бы на пятнадцать процентов… теоретически, обычный человек сможет нанести ему урон. Не убить, но ранить. По-настоящему ранить.
— Сколько мне понадобится времени?
— Если повезет — пять, может, семь минут. Если нет — две секунды. Хоумлендер быстрее, чем ты думаешь. Быстрее, чем кто-либо может представить.
Бутчер кивнул. Он знал это. Знал с того самого момента, как впервые увидел его в действии. Но жизнь дорога — эта мысль пульсировала в висках, как второй пульс. Жизнь Бикки была дорога. Жизнь Райана — еще дороже. И если ради того, чтобы защитить то немногое, что осталось, требовалось рискнуть своей шкурой, Бутчер был готов.
Хоумлендер в это же время проводил пресс-конференцию. Его лицо транслировалось на все экраны страны, его голос звучал в миллионах домов. Он говорил о безопасности, о патриотизме, о том, что Америка нуждается в сильной руке. Зал аплодировал. Журналисты ловили каждое слово. А он думал о том, как легко было бы свернуть шею любому из них — просто так, без причины, просто чтобы посмотреть, что будет.
Его мозг работал иначе, чем у обычных людей. Нейрофизиологи Vought создали настоящий шедевр — ускоренную обработку информации, абсолютную память, способность просчитывать траектории и вероятности с точностью суперкомпьютера. Но они не учли одного: существо с такими способностями неизбежно начнет скучать. И скука Хоумлендера была опаснее любого оружия массового поражения.
«Бутчер», — промелькнуло в его сознании, пока он механически отвечал на вопросы. Это имя теперь звучало как заноза, которую невозможно вытащить. Жалкий человек с дурацким акцентом и нелепой бородой стал его персональным демоном. Не потому, что представлял реальную угрозу — нет. Потому что он не боялся. И это было непостижимо.
Хоумлендер привык к страху. Он питался им, дышал им, нуждался в нем как наркоман в дозе. Когда люди боялись, они подчинялись. А когда подчинялись — любили. Это была простая формула, работавшая безотказно. Но Бутчер сломал эту формулу. Он не боялся и не подчинялся. И его ненависть была чище и сильнее любой любви, которую Хоумлендер когда-либо получал.
Вечером того же дня Бутчер сидел на скамейке в Центральном парке, глядя на темнеющее небо. Рядом с ним лежал пакет с медикаментами, переданный Кляйном. Ампулы с прозрачной жидкостью, шприцы, маленький таймер. Все это походило на набор террориста, но сам Бутчер чувствовал себя скорее камикадзе. Он знал, на что идет.
До встречи с Хоумлендером — их финальной встречи — оставалось меньше суток. Он выбрал место: старый завод на окраине города, где не было камер и гражданских. Честный бой — если можно назвать честным то, что один из участников способен двигаться со скоростью звука.
Бутчер достал телефон и набрал номер, который клялся себе никогда не набирать. Три гудка. Четыре. Потом голос.
— Мама, это я.
Тишина в трубке была тяжелой, как бетонная плита. Потом женщина ответила, и ее голос дрожал:
— Билли? Билли, это правда ты?
— Я, мам. Слушай, я не могу долго говорить. Просто хотел… сказать, что люблю тебя.
— Билли, что случилось? Ты в порядке? Где ты?
— Все хорошо, мам. Просто иногда нужно сказать людям то, что они должны услышать, пока есть время. Потому что жизнь… жизнь дорога, понимаешь?
Он отключился до того, как она успела ответить. Потому что Бутчер знал: если он услышит еще хоть слово, то может не решиться. А решимость была единственным, что у него осталось.
Хоумлендер узнал о местонахождении Бутчера от своих информаторов в три часа ночи. Он не спал — ему не требовался сон в обычном понимании. Вместо этого он часами лежал с открытыми глазами в темноте и прокручивал в голове сценарии. Миллионы сценариев, один кровавее другого.
Информация о заводе вызвала у него почти физическое удовольствие — как предвкушение охоты у хищника, почуявшего добычу. Бутчер сам выбрал место. Значит, он готов. Значит, это будет интересно. Хоумлендер ценил интересное. За последние годы в его жизни было катастрофически мало интересного.
Он облачился в костюм медленно, почти ритуально. Каждая деталь амуниции была произведением инженерного искусства — от ткани, выдерживающей экстремальные температуры, до укрепленных накладок на суставах. Но все это было бутафорией. Настоящая сила Хоумлендера не нуждалась в защите. Костюм существовал для публики. Для имиджа. Для того, чтобы люди видели не человека, а символ.
Сегодня, впрочем, зрителей не будет. Только он и этот безумец с его нелепой вендеттой. Хоумлендер почти уважал его за это — почти.
Бутчер прибыл на завод за час до рассвета. Небо на востоке только начинало сереть, когда он отключил сигнализацию (здание официально числилось законсервированным) и проник внутрь. Внутри пахло ржавчиной, машинным маслом и запустением. Огромные цеха, опустевшие много лет назад, теперь служили памятником ушедшей индустриальной эпохе. Бутчер прошел в центральный зал — самый большой, с высокими потолками и металлическими мостками на разных уровнях. Идеальное место для ловушки.
Он начал раскладывать оборудование. Баллоны с газом, найденным Кляйном в старых разработках Vought. Ультразвуковые излучатели, способные дезориентировать даже сверхчеловеческий слух. И главное — шприц с составом, который стоил Бутчеру целого состояния и нескольких моральных компромиссов.
Каждый предмет он размещал с тщательностью шахматиста, расставляющего фигуры перед решающей партией. Это была его доска, его правила, его игра. Хоумлендер думает, что он непобедим. Но Бутчер знал то, чего не знал супергерой: уязвимость не всегда физическая. Иногда она прячется в том, что ты любишь. В том, что тебе дорого.
Около пяти утра он услышал звук. Не шаги, не шум двигателей — просто легкое смещение воздуха, как будто кто–то очень большой и очень быстрый рассек атмосферу. Хоумлендер приземлился на крышу завода без единого звука, но Бутчер знал, что он уже здесь. Интуиция, выработанная годами охоты, кричала об этом громче любой сирены.
— Я знаю, что ты здесь, — произнес Бутчер негромко, но его голос многократным эхом разнесся по пустому цеху. — Выходи, не стесняйся. Ты же любишь театральные эффекты.
Секунда. Другая. И из темноты одного из верхних проходов выступила фигура. Сначала только силуэт, подсвеченный первыми лучами солнца, пробивавшимися через грязные окна. Потом детали: плащ, развевающийся от несуществующего ветра, идеальная прическа, улыбка, в которой читалось превосходство целого вида над одним-единственным представителем человечества.
— Бутчер, — произнес Хоумлендер, и в этом единственном слове прозвучали одновременно презрение и любопытство. — Ты действительно думаешь, что эти жалкие игрушки тебе помогут?
Бутчер не ответил. Вместо этого он нажал кнопку на маленьком пульте, и цех наполнился низким гулом — заработали ультразвуковые установки. Хоумлендер поморщился, но устоял на ногах.
— Интересно, — признал он. — Честно говоря, я ожидал большего. Например, взрывчатки. Или яда. Это так… примитивно.
— Примитивно? — Бутчер усмехнулся. — А ты посмотри на себя. Двадцать лет ты пытаешься заставить людей любить тебя, и что? Получается? Или они просто боятся? Видишь ли, в чем разница между нами: я знаю, что меня ненавидят. А ты все еще надеешься, что однажды тебя полюбят по-настоящему. И эта надежда — твоя самая большая слабость.
Лицо Хоумлендера осталось безупречно спокойным, но Бутчер заметил микродвижение лицевых мышц — чисто рефлекторное, едва уловимое. Попадание.
— Ты рассуждаешь о любви? — Хоумлендер сделал шаг вперед. — Ты, чья жена мертва по твоей же вине? Чей сын боится собственного отца? Ты — пустая оболочка, Бутчер. Даже месть не наполняет тебя. Ты просто существуешь, потому что боишься умереть.
— А вот тут ты ошибаешься, — Бутчер тоже шагнул навстречу. — Я не боюсь умереть. Я боюсь не успеть.
И он нажал вторую кнопку. Газовые баллоны сработали одновременно, наполняя цех плотным белым туманом. Это был не ядовитый газ — Хоумлендер легко бы нейтрализовал любой токсин. Это был газ, забивающий сенсорные системы: он создавал помехи для суперзрения и суперслуха, делая непобедимого героя немного более… обычным.
Хоумлендер рванулся вперед, но Бутчер уже сместился в сторону. План состоял не в том, чтобы победить в прямом столкновении — это было невозможно. План состоял в том, чтобы заставить супергероя делать ошибки. Одну за другой, пока их количество не перейдет в качество.
Движение — Бутчер кубарем ушел влево, и кулак Хоумлендера пробил бетонную колонну в том месте, где он только что стоял. Еще движение — вверх по лестнице, на металлические мостки. Хоумлендер следовал за ним, с каждым шагом сокращая дистанцию. В обычных условиях он бы давно настиг беглеца, но газ и ультразвук делали свое дело: реакции замедлялись на доли секунды. А Бутчеру хватало и этого.
— Жизнь дорога! — крикнул Бутчер, перепрыгивая через пролет. — Знаешь, что это значит? Это значит, что каждая секунда имеет цену. Ты прожил тысячи секунд, уничтожая, разрушая, калеча. А я прожил всего несколько мгновений настоящей жизни, но они стоили больше, чем все твое существование!
Хоумлендер замер на мгновение. Не от слов — от того, что увидел: Бутчер достал шприц. Тот самый, с модифицированной сывороткой V и нервным блокатором. И Бутчер вонзил иглу не в противника — в себя. В шею, прямо в сонную артерию.
— Ты что… — начал Хоумлендер, но фраза осталась незаконченной.
Тело Бутчера выгнулось дугой. Сыворотка действовала мгновенно, перестраивая клеточную структуру, выжигая нервные окончания и одновременно наделяя его на несколько минут силой, сопоставимой с супергеройской. Это была русская рулетка с гарантированным летальным исходом — но отсроченным. Сначала — сила. Потом — смерть.
— Ты сумасшедший! — выкрикнул Хоумлендер, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на настоящую эмоцию. Страх? Удивление? Уважение?
— Нет, — голос Бутчера изменился, стал ниже и глубже. — Я просто знаю цену.
И он атаковал. Не как человек — как снаряд, как ураган, как воплощенная ярость двадцати лет. Первый удар пришелся Хоумлендеру в корпус — и тот отлетел назад, пробив стену. Второй удар — в челюсть, и с губ супергероя сорвалась капля крови. Настоящей крови. Хоумлендер смотрел на нее, не веря своим глазам, а Бутчер уже наносил третий удар, четвертый, пятый — каждый на пределе человеческих возможностей, на пределе того, что могло выдержать его разрушающееся тело.
Битва длилась шесть минут. Шесть минут, за которые оба получили ранения, несовместимые с жизнью — для обычного человека. Хоумлендер терял кровь, его регенерация работала на пределе. Бутчер терял саму жизнь — сыворотка сжигала его изнутри, но он продолжал драться.
— Почему? — прохрипел Хоумлендер, когда они оба рухнули на бетонный пол, не в силах продолжать. — Почему ты готов умереть ради этого?
Бутчер лежал на спине, глядя в высокий потолок цеха. Солнце уже полностью взошло, и его лучи проникали сквозь пыльные окна, создавая в воздухе золотистые колонны света. Красиво. Он почти забыл, каким красивым может быть обычное утро.
— Потому что жизнь дорога, — ответил он еле слышно. — Не моя. Не твоя. А та, которую ты отнял. Та, которую ты мог бы отнять в будущем. Я не мог этого допустить.
— Ты проиграл, — Хоумлендер попытался приподняться. — Ты умрешь здесь, а я исцелюсь. Я всегда исцеляюсь.
— Возможно, — согласился Бутчер. — Но теперь ты будешь помнить. Каждый раз, глядя в зеркало, ты будешь видеть шрамы. Каждый раз, когда кто-то бросит тебе вызов, ты будешь вспоминать это утро. Я не выиграл битву. Я выиграл кое-что другое.
Он замолчал, потому что говорить становилось трудно. Кровь наполняла легкие, сыворотка завершала свою работу. Перед глазами поплыли образы: Бикка, смеющаяся на пляже. Райан, делающий первые шаги. Мать, прощающаяся с ним в далеком детстве. Цепочка мгновений, ради которых стоило жить.
Хоумлендер смотрел на умирающего врага и не чувствовал триумфа. Он чувствовал что-то другое, чему пока не мог подобрать название. Пустоту? Зависть? Человек, который никогда никого не любил по-настоящему, смотрел на того, кто любил — и проиграл, но сохранил эту любовь до последнего вздоха.
Бутчер умер, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы осветить его лицо. Хоумлендер остался сидеть рядом с телом, не делая попыток уйти. Он ждал, пока регенерация завершит работу, и думал. Впервые за многие годы он действительно думал — не просчитывал, не анализировал, а размышлял о том, что такое жизнь и что делает ее дорогой.
Через час он поднялся. Тело Бутчера он оставил там, где оно лежало. Не из уважения — из странного, незнакомого чувства, что трогать его было бы неправильно. Покидая завод, Хоумлендер в последний раз обернулся. В луче солнца плясали пылинки. В разрушенном цехе пахло гарью и кровью. И где-то далеко, в другом районе города, начиналась обычная жизнь обычных людей.
Он взлетел. Может быть, впервые за все время…