Казалось, что он был в Вагоне милосердия всегда. Историю его появления помнили только волонтёры-старожилы. Был он глухим и поэтому незаметным. Спал в дальней комнате на кровати, стоявшей в углу. Глухота его была следствием долгого лечения от туберкулёза, ещё одним следствием была быстрая утомляемость.
В прошлом был он неплохим сварщиком, и первые годы все монтажные работы поручались ему. Сложности с коммуникацией никакой не было: в объяснениях Глухой не нуждался, как самураю, ему нужен был только путь. Подводили его к прицепу, показывали сломанное крепление – Андрей задумывался ненадолго, громко (говорил он всегда громко):
– Заварить? – спрашивал и, не дожидаясь ответа, шёл за оборудованием.
Понимая, что многое в вагоне в прямом смысле слова держится на его мастерстве, Андрей не обременял себя никакими другими работами. Уборка снега, заготовка дров для бани, дежурство по кухне – всё это его не касалось. Потребности в общении он не испытывал – завоёвывать расположение братьев было ему недосуг.
После оформления пенсии по инвалидности смог он купить планшет, закачать туда множество книг и начать погружение в мир, где звуки были не так важны. Читал он всё подряд, жанровое многообразие указывало, что интересен сам процесс, содержание было вторично.
О своём доме Андрей никогда не рассказывал, говорил, что в вагоне всё его устраивает и что хотел бы остаться в нём навсегда. Одно расстраивало его, что становился он всё слабее и слабее. Руки начали дрожать, зрение притупилось – сварочные работы постепенно остались в прошлом. Начало душой овладевать уныние. Всё погружалось в беспросветную тьму.
Как-то в чате у волонтёров кто-то написал, что услышал от Глухого запах спиртного. Алкоголь в обители был под строжайшим запретом. Свободных денег ни у кого не было: все сбережения хранились в сейфе под присмотром избранного из братьев кассира. Значит, каким-то образом Андрей утаивал часть пенсии и разрушал с её помощью гнёт депрессии.
По вечерам все в вагоне собирались на планёрку: обсуждали прожитый день, распределяли обязанности на день следующий, налагали взыскания, выражали благодарность. Глухому написали, что знают о нарушении им запрета на употребление спиртного. Он долго не признавался, как обычно громко доказывал свою невиновность:
– Откуда у меня деньги? Всё же в кассе!
Пьянство его имело две особенности: он выпивал, а не напивался, и пил он всегда один, привычно не нуждаясь в компании. Был уверен, что доказательств против него нет, долго он не сдавался, отвергая все обвинения. Пришлось братьям напугать его:
– Не признаёшься? Не надо! Не можешь по-человечески? Собирай свои вещи и иди на все четыре стороны!
Такая угроза возымела своё действие: Глухой потух, плюхнулся на кровать и заскулил:
– Жить не хочу! Не нужен никому! От собаки во дворе больше пользы.
Повинную голову топор не сечёт. Никто и не собирался выгонять его, но и не остановить беззаконие не могли. Посовещались и решили: установить за провинившимся строгий контроль. Пенсию с книжки – на сберкарту, карту – в сейф под контроль кассира, выход из вагона – только с разрешения ответственного. Было у этой истории важное последствие. Приговор Глухому автоматически распространялся на всех братьев. Когда кто-то новый приходил в обитель, принятые правила становились обязательными и для него.
Андрей держался долго, то ли из-за страха, то ли из чувства благодарности, что простили. Казалось, жизнь вошла в привычное русло и опасность миновала. Но червь уныния незаметно подтачивал Глухого. Тьма опять взяла верх. На этот раз, как позже выяснилось, он всё спланировал заранее. Денег накопил со сдачи при расчётах наличными, купил недорогой коньяк, спрятал во дворе и каждый день по два-три глоточка для поднятия настроения сделал нормой.
Погорел он на несоответствии своего психологического портрета обстоятельствам. Стал Андрюша говорить много, чего раньше за ним не водилось. Рассуждал на темы, не привязанные к быту живущих в вагоне. Ответов не ждал, разглагольствовал и ехидно улыбался, вот, мол, до чего додумался:
– А как вот получается, что мы человеку помогаем, помогаем, а он, как свинья, только о брюхе своём думает? – спросит и глаза в потолок.
Какое-то время списывали это на действие прочитанных книжек, но эффект был явно не просветительский. «А не пригубил ли ты, Андрюша, часом спиртного?» – появилась запись в его тетради. И опять праведный гнев, но братья в прошлом не часто крестиком вышивали, подсекли, уже не упустят. Привели к раскаянию, заставили сдать сосуд с зельем.
На совет собрались без Глухого. Решение должно было быть Соломоново. Хорошо, что судьи сами бывшие зависимые, понимающие, как страшен враг. Решили, что бороться надо не с Андреем, а с пониманием им собственной бесполезности:
– Опять засветился! Ему бы уже светом для других быть, а он всё в рабах тьмы, – метафоричность братьев в такие моменты расцветала.
– Согласен, хватит ему гнить, пусть проводником добра становится! – поддерживал кто-то, – Кончилось время полупроводников!
Избрали братья тактику малых, но системных поручений. Передача показаний счётчиков, приготовление каши с мясом дворовым собакам, контроль за наружным освещением, закрывание ворот на ночь. Эти и подобные им задачи не отнимали много времени, но были регулярными, требовали от Глухого ответственного отношения. А самое главное – Андрей опять почувствовал себя кому-то нужным. Получилось, что в борьбе с зелёным змеем не всегда побеждает змей. Постепенно потребность контролировать его отпала, стал он сам одним из активных участников совета братьев, столпом обители. Теперь, включая свет на улице, он не только упрощал жизнь находящимся во дворе братьям, но и делал Вагон видимым издалека в длинные северные ночи.