У Егора была тайна.
Не сказать чтобы страшная — не убил, не украл. Но всё же тайна. И хранил он её трепетно, как пчела хранит пергу в сотах — за семью печатями, далеко от посторонних глаз. В прямом смысле.
Тайна эта жила в улье.
В том самом, четвёртом. Дальнем. Который стоял на задах огорода, у старых черёмух, и про который Егор говорил жене: «Ты туда не ходи. Пчёлы там злые. Порода такая».
Нина и не ходила. Побаивалась. Городская была — хоть уже пятнадцать лет в деревне, а к пчёлам так и не привыкла. Жужжат, жалят, лезут в лицо — ну их. Пусть Егор с ними возится. Ей что, мёда мало? Мёда хватало.
А Егор тем временем регулярно «проверял дальний улей». Раз в неделю, иногда чаще. Надевал сетку, брал дымарь и шёл. Нина видела из окна: стоит, копается в рамках, что-то бормочет под нос.
— Чего ты туда лазишь постоянно? — спросила она однажды. — Ты ж оттуда мёд не качаешь.
— Племенная работа, — важно отвечал Егор. — Селекция. Тебе, Нин, не понять.
Нина кивала и отворачивалась. Пусть развлекается мужик. Это лучше, чем водка.
А в улье, между рамками, под холстиком, лежал пакет. Обычный целлофановый, в три слоя замотанный, чтобы прополисом не пропитался. В пакете — деньги. Много денег. Пятьсот семьдесят тысяч рублей. Мечта.
Копились они долго. Егор был мужик рукастый — работал на пилораме, брал шабашки, то крышу кому перекроет, то сруб поправит. Деньги шли. Часть он сдавал в семейный бюджет — на продукты, на одежду, на налоги. А часть откладывал. Не потому что жадный — потому что мечта.
Мечта была простая: лодка. Алюминиевая, с мотором в сорок лошадиных сил. «Казанка»-М. Чтобы с ветерком по реке, чтобы на рыбалку — с шиком, с музыкой. Чтобы не как все — на вёслах, а как человек. Он эту лодку уже три года высматривал. И цену знал, и где заказать, и как доставить.
Одного не знал: что Нина тоже мечтала.
Нина была женщина наблюдательная. Это Егор думал, что она в пчёлах не разбирается. А она разбиралась. Не в пчёлах — в Егоре. Пятнадцать лет замужем — это ж целая наука. Когда мужик врёт, у него левая бровь дёргается. Когда мужик деньги прячет — он слишком тщательно выбирает момент.
Первое, что её насторожило: Егор перестал просить деньги на пиво.
Раньше как было? Каждую пятницу: «Нин, дай сотку, я к мужикам». А тут — раз, и перестал. И не то чтобы пить бросил. Выпивал. Но на свои. Откуда свои?
Второе: у четвёртого улья стала особенно аккуратная трава.
Дикость, казалось бы. Но Нина как-то пошла за черёмухой для компота — и заметила. Трава примята ровно, аккуратно. Дорожка. Не как обычно у пчеловода — потоптался и ушёл, — а именно тропинка. Хоженая-перехоженая.
Третье, и самое главное: Егор стал слишком часто ходить к пчёлам. Не в сезон. Осенью пчёлы в клуб сбиваются, им покой нужен. А он всё лазит и лазит. «Племенная работа». Ну-ну.
Нина поняла всё за месяц. Но молчала. Думала. Наблюдала. Ждала момента.
Момент настал в конце сентября. Егор уехал в райцентр за гвоздями — на весь день. День был холодный, пасмурный, градусов восемь. Пчёлы в такую погоду — что сонные мухи. Еле шевелятся.
Нина надела старую Егорову куртку. Взяла дымарь. Заправила гнилушками. И пошла.
С дымарём она обращаться умела — отец научил. Никто в деревне не знал, но Нина родилась не в городе. Детство провела на пасеке у деда, и дед тот держал сто ульев. Сто! А Егор со своими пятью считал себя великим пчеловодом. Смех.
Она подошла к четвёртому улью. Пустила дым в леток. Подождала. Сняла крышку. Приподняла холстик. И вот он — пакет. Толстенький. В три слоя.
Развернула. Пересчитала. Пятьсот семьдесят тысяч.
— Ах ты, жук, — сказала она вслух. — Пятьсот семьдесят.
Она постояла, подумала. Пчёлы гудели ровно, спокойно. Ветра не было. Тишина стояла осенняя, прозрачная. Пахло дымом, воском и сухой травой.
Нина достала из кармана блокнотик, вырвала листок. Написала три слова. Сунула листок в пакет. Замотала обратно, положила под холстик, закрыла улей.
И ушла. Ни одного укуса.
Вечером Егор вернулся из райцентра. Разгрузил гвозди. Поужинал. Посмотрел телевизор. И, как обычно, сказал:
— Пойду пчёл проверю. Что-то четвёртый улей тревожит.
— Проверь, — сказала Нина, не отрываясь от вязания.
Он накинул сетку, взял дымарь, вышел. Нина продолжала вязать. Лицо спокойное, руки ровные. Только в уголках губ пряталась улыбка.
Минут через десять дверь распахнулась. На пороге стоял Егор — без сетки, бледный, с выпученными глазами. В руке дрожал пакет. А в пакете — мятая бумажка.
— Нина! — голос у него был такой, будто его только что пчела в язык ужалила.
— Чего, Егор?
— Ты… ты… это ты?!
— Что я?
— Вот это! — он потряс пакетом. — Откуда?!
— А что такое? — она отложила вязание. — Что-то пропало?
— Там… там было… было пятьсот семьдесят тысяч! — он чуть не плакал. — А теперь — бумажка! Твоя бумажка! Ты как… когда… пчёлы же!
Нина посмотрела на него спокойно.
— Егор, сядь.
Он сел. Вернее — упал на табуретку. Дышал тяжело, смотрел на жену дикими глазами.
— Ты чего трясёшься? — спросила она. — Думал, я дура? Думал, пятнадцать лет с тобой живу и не вижу ничего?
— Но пчёлы… как ты…
— А что пчёлы? — она пожала плечами. — Я, Егор, с пяти лет с дедом на пасеке. У деда сто ульев было. Сто! А ты меня своими пятью пугал. «Порода злая». Пчёл бояться надо, кто их не знает. А кто знает — тому они только мёд носят.
Егор молчал. В голове у него рушился мир. Заначка, которую он три года лелеял, прятал, берёг — испарилась. И даже пчёлы не помогли. Последний бастион пал.
— Где деньги? — спросил он тихо.
— В надёжном месте.
— В каком?
— В сберкассе. На моё имя.
Егор закрыл лицо руками.
Нина дала ему помолчать минуту. Потом встала, подошла, села рядом.
— Ты зачем копил-то? — спросила она. — Лодку хотел?
— Лодку, — глухо ответил он.
— «Казанку»?
— «Казанку».
— С сорокасильным мотором?
— С сорокасильным.
Она вздохнула.
— Егор, тебе пятьдесят четыре года. Ты реку эту вдоль и поперёк на вёслах прошёл. Зачем тебе мотор?
— Не в моторе дело, — сказал он глухо. — В мечте.
— А моя мечта — ты знаешь какая?
Он поднял голову.
— Какая?
— Ваню нашего выучить. Он в этом году поступает. На платное. Двести тысяч в год. Пять лет. Считай.
Егор смотрел на неё, и что-то в его лице медленно менялось.
— И ещё, — продолжила Нина. — Крыша. У нас крыша течёт. Ты три года обещаешь перекрыть. Шифер нужно менять. Это ещё сто пятьдесят. Итого — триста пятьдесят. А остальное — на жизнь. Потому что ты на пилораме своей получаешь копейки, а шабашки эти — они не вечные. Год есть, два нет.
— И ты… ты всё подсчитала?
— Я, Егор, не только пчёл не боюсь. Я ещё и считать умею. В отличие от некоторых.
В комнате повисла тишина. Егор смотрел в пол. Нина смотрела на него. Пчёлы за окном гудели ровно, по-осеннему сонно.
— Знаешь, что я тебе скажу, — заговорил Егор наконец. — Я на тебя не злюсь.
— А должен?
— Должен. Ты мою мечту украла.
— Я, — поправила Нина, — твою мечту переложила. В другое место. В сына. В дом. В нашу общую жизнь. А лодка? Лодка — она для одного. Для тебя. А семья — она для всех. Чуешь разницу?
Егор чуял. Но признавать не хотелось.
— А без моего ведома? — спросил он. — За спиной? Это как?
— А ты без моего ведома три года копил. Это как?
Тут он заткнулся. Потому что крыть было нечем.
Ночью Егор не спал. Лежал, смотрел в потолок. Обида жгла. Но где-то там, под обидой, шевелилось что-то другое. Что-то похожее на стыд. И на облегчение.
В четыре утра он встал. Вышел на крыльцо. Сел на ступеньку. Осеннее небо было чистым, холодным, полным звёзд. Где-то далеко лаяла собака. Четвёртый улей темнел в конце огорода — молчаливый и уже чужой.
Сзади скрипнула дверь. Нина вышла, накинув шаль. Села рядом.
— Не спится?
— Не спится.
Помолчали.
— Ты это, Нин, — сказал он. — Ты прости меня.
— За что?
— За то, что дурак. За то, что мечтал не о том. За то, что тебе не доверял.
— Мечтать не вредно, — сказала она. — Вредно — только о себе.
— А ты правда с дедом на пасеке была? Сто ульев?
— Правда.
— Чего ж ты молчала?
— А ты не спрашивал.
Егор покачал головой. Потом вдруг засмеялся. Тихо, хрипловато.
— Значит, говоришь, ни одного укуса?
— Ни одного.
— А дымарь как разожгла?
— Гнилушками. Как дед учил. У тебя там гнилушек — завались.
— Ну и жена у меня, — сказал Егор непонятно: то ли с восхищением, то ли с горечью. — Всё видит. Всё знает. Пчёл не боится. И пятьсот семьдесят тысяч — как корова языком.
— Не языком, — поправила Нина. — С умом.
И взяла его за руку.
Наутро Егор пошёл к четвёртому улью. Открыл. Посмотрел. Пусто. Но холстик кто-то уже начал застраивать прополисом — пчёлы работали, восстанавливали нарушенный порядок. Жизнь шла своим чередом.
Он постоял, подумал. Потом закрыл улей и пошёл в сарай. Достал старые удочки. Перебрал. Смазал катушки. В конце концов, рыба-то ловится и без мотора. И даже лучше — тишина, покой, река.
А через неделю он взял у соседа леса и полез на крышу. Осмотрел шифер. Покачал головой. И поехал в райцентр — заказывать новый.
Нина видела это из окна. И улыбалась.