— Гена, опять? — спросила я тихо. Он не поднял головы.
Он сидел за столом, доедал картошку с котлетой, и телефон лежал рядом, экраном вверх. Я видела сообщение от Ларисы, видела цифру. Пятьдесят пять тысяч. На операцию коту.
У Ларисы появился кот два года назад, рыжий, толстый, по имени Борис. Я этого Бориса видела один раз, на фотографии, он лежал на подоконнике и щурился. И вот теперь у Бориса что то с лапой, нужна операция, и нужны деньги, и муж сидит и ест картошку, и молчит, как будто ничего не написал и не получил.
Я не стала ничего говорить. Убрала тарелку Алины в раковину, включила воду. У меня в голове, я это давно заметила, всё само складывается в таблицу. Это профессиональное, наверное. Двадцать пять лет в бухгалтерии не проходят бесследно. Сумма, дата, назначение. Три колонки. И вот сейчас в моей голове появилась новая строка, ещё не заполненная, только дата, четырнадцатое число, и прочерк там, где должна быть цифра.
Гена дожевал, отставил тарелку, сказал, не глядя на меня.
— Лариса звонила. У Бориса лапа. Надо завтра отвезти к ветеринару, там операция, говорят, пятьдесят пять.
— Угу, — сказала я.
Вода шумела, я мыла тарелку, которая уже была чистая, просто мыла и мыла, и думала о том, что в моём телефоне, в заметках, есть файл. Называется он скучно, «Покупки», чтобы никто не заинтересовался. А внутри там не покупки. Там три года. Там столбец дат и столбец сумм, и сумма внизу, итоговая, такая, что я её даже не произносила вслух, ни себе, ни кому либо.
Я тогда ещё не знала, что сегодняшняя строка станет последней. И что закрывать эту таблицу я буду не так, как думала.
***
Три года назад всё было по другому, хотя, если честно, не так уж сильно по другому. Просто строк было меньше.
Лариса, сестра Гены, старше его на три года, жила одна в Подгорном, это полтора часа от нас на автобусе. Муж у неё ушёл лет десять назад, детей не было, работала она когда то в библиотеке, потом библиотеку закрыли, и с тех пор она, как говорил Гена, «перебивалась». На что перебивалась, я не уточняла. У неё были какие то выплаты, не то по инвалидности, не то ещё что, я в детали не лезла. Здоровье у неё действительно было не очень, давление скакало, ноги отекали, она часто лежала с этим давлением неделями.
Первый раз, помню, она позвонила в марте. Котёл в её квартире сломался, нужна была замена, восемь тысяч. Гена тогда сказал мне об этом сразу, прямо вечером, мы сидели на кухне, и он спросил.
— Надь, можем мы Ларисе восемь тысяч скинуть? У неё котёл встал, а на улице ещё холодно.
— Можем, — сказала я. И правда могли. Восемь тысяч это не та сумма, от которой переворачивается жизнь.
Он перевёл, она через неделю позвонила, благодарила, говорила, что вот вернёт, как пенсия будет. Никто из нас не подумал тогда про эти слова «как пенсия будет». Это было просто вежливость, форма, такая же, как «спасибо» или «заходите». Никто не ждал, что она вернёт. И я в тот раз ничего не записывала. Просто восемь тысяч, и всё, и забылось.
А потом, через два месяца, снова. Зубы. У Ларисы разболелся зуб, нужно было лечить, а лечение зубов, как все знают, это не дешёво. Двенадцать тысяч. Гена снова спросил, я снова сказала, что да, конечно, как не помочь, зубы это не шутка.
Вот тут я, кажется, и начала. Не специально. Просто я открыла телефон, в заметках, и написала «12.05 Лариса зубы 12000». Написала и сама не поняла, зачем. Может, потому что я бухгалтер, и у меня в голове цифры сами просятся в строку. А может, потому что что то внутри уже тогда заподозрило, что строка будет не одна.
К лету было ещё две строки. Какие то лекарства, шесть тысяч, и потом ремонт стиральной машины, девять. Итого, если бы я тогда сложила, получилось бы тридцать пять тысяч с начала года. Не очень много. На семейный бюджет, если честно, это почти незаметно. Просто откуда то ушло, и всё.
А в августе случился отпуск. Точнее, не случился.
Мы планировали поехать в Анапу, втроём, на десять дней, в начале сентября, когда жара уже не такая, а вода ещё тёплая. Алина очень ждала, она вообще редко куда то ездила, скрипка занимала почти всё время, а тут было окно, между концертами и началом учебного года. Я уже посмотрела квартиру, недорогую, рядом с морем, написала хозяйке, договорилась на даты.
И вот в конце июля Гена приходит с работы, садится на кухне, и говорит, что Лариса попала в больницу, давление совсем разгулялось, лежит в стационаре, и там, говорит, нужны какие то платные обследования, и ещё лекарства, которых в больнице нет, и вообще она там одна, никто не приходит, не приносит даже еду нормальную.
— Сколько надо, — спросила я. Не очень хотела спрашивать, но спросила.
— Тысяч двадцать, может, двадцать пять. Я бы съездил к ней, навестил, заодно отвёз бы.
И вот я сижу, и у меня в голове идёт расчёт. Отпуск стоил у нас примерно тридцать тысяч, аренда квартиры, дорога, еда, всё вместе. И тут двадцать пять. Не то чтобы прямо одно к одному, но я уже понимала, что если мы сейчас отдадим Ларисе двадцать пять, то на отпуск денег останется так мало, что либо мы едем впритык, без запаса, либо не едем совсем.
— Гена, — сказала я, и голос у меня, кажется, дрогнул, — а может, в этот раз я съезжу, посмотрю, что там реально нужно? Может, не всё сразу так серьёзно.
Он посмотрел на меня как то странно. Не зло, нет. Просто удивлённо, как будто я сказала что то неожиданное, что то, чего от меня не ждали.
— Надь, ну она лежит. Какая разница, кто съездит. Деньги то нужны сейчас, а не после того, как кто то на неё посмотрит.
Я промолчала. Отпуск мы отменили. Хозяйке квартиры написала, что обстоятельства поменялись, она вернула половину предоплаты, остальное оставила себе, что справедливо, я не спорю. Алине сказали, что в этом году не получится, может, на зимние каникулы куда нибудь съездим. Алина не плакала, не кричала, она вообще не из тех, кто кричит. Просто как то притихла на несколько дней, и всё.
В тот вечер я открыла заметки и написала «28.07 Лариса больница 25000». А потом, чуть ниже, написала ещё одну строку, отдельно, без суммы, просто текст. «Отпуск». И поставила рядом галочку, как будто это была не отменённая поездка, а выполненная задача. Не знаю, зачем я это сделала. Может, чтобы как то отметить, что эта сумма стоила не только цифры, а ещё чего то ещё.
***
Осенью у Алины начался последний год перед поступлением. Она училась в музыкальной школе, скрипка, и педагог, Светлана Игоревна, женщина строгая, но справедливая, сказала прямым текстом, что у девочки есть данные, и если она хочет поступать в училище, в хорошее, не местное, а областное, то одной школьной программы мало. Нужны дополнительные занятия, индивидуально, с преподавателем из консерватории, который берёт учеников на подготовку.
— Это недешёво, — сказала Светлана Игоревна, когда я пришла к ней после урока. — Полторы тысячи занятие, и заниматься нужно минимум раз в неделю, а лучше два, до самого экзамена. Это апрель. Считайте сами.
Я посчитала. Получалось, что если раз в неделю, то за полгода это около сорока тысяч. Если два раза, то вдвое больше.
Дома вечером я сказала об этом Гене. Он почесал затылок, сказал, что да, надо, конечно, надо, Алина столько лет занимается, грех останавливаться на финише.
— Давай так, — предложила я. — Откроем отдельный счёт. Будем с каждой зарплаты понемногу откладывать, специально на это. Чтобы не из общих денег выдёргивать каждый раз, а чтобы было видно, сколько уже есть и сколько ещё нужно.
Гена согласился, и мы открыли. Я завела карту, на которую можно было класть деньги, но не очень удобно было их снимать, специально выбрала такую, чтобы не было соблазна потратить просто так. С каждой зарплаты мы откладывали туда по пять тысяч, иногда больше, если был премиальный месяц у Гены на заводе. Я следила за этим счётом, как за отдельной строкой, мне даже нравилось смотреть, как там растёт цифра. Пятнадцать тысяч. Двадцать пять. Тридцать пять.
Дочь и репетитор, вот о чём я думала почти каждый вечер тогда, а не о Ларисе. Алина садилась за уроки, потом доставала скрипку, занималась по два, иногда по три часа, и в квартире было слышно, как она повторяет один и тот же отрывок, снова, снова, снова, пока не получится, как нужно. Я заходила иногда в её комнату, садилась на край кровати, слушала. Она не отвлекалась, только иногда говорила, не поворачиваясь, «мам, я ещё не закончила», и я уходила, тихонько закрывала дверь.
В октябре снова позвонила Лариса. На этот раз не про здоровье, про крышу. У неё в квартире, на последнем этаже, потекла крыша, после дождей, и нужно было что то делать с управляющей компанией, но это долго, а пока вода капала прямо в комнату, и нужно было либо снимать другое жильё на время, либо как то срочно чинить за свой счёт, потому что управляющая компания обещала, но «вы же знаете, как они обещают».
Пятнадцать тысяч на временный ремонт, чтобы хотя бы перекрыть течь.
Гена снова переводит деньги сестре, подумала я, когда увидела, как он набирает в телефоне сумму. И снова ничего мне толком не сказал, просто поставил перед фактом, мол, вот, такая ситуация, я уже договорился с человеком, который придёт посмотрит крышу, нужно заплатить.
Я не отказала. Я никогда, если честно, прямо не отказывала. Просто молча достала телефон, открыла заметки, и написала «09.10 Лариса крыша 15000». Итог в самом низу страницы, который я пересчитывала каждый раз, стал показывать число с пятью цифрами. Шестьдесят восемь тысяч с начала года.
Я тогда так и не придумала, как отказать родным в деньгах. Слова не находились, не потому что я была согласна, а потому что в голове у меня каждый раз была одна и та же картинка. Лариса, одна, в своей квартире, с капающей водой, с больными ногами, без мужа, без детей, без работы. И рядом, на другой чаше, наш отпуск, который мы можем не поехать ещё раз, или скрипка Алины, на которую мы откладываем потихоньку, и в общем то всё у нас не так уж плохо, у нас есть друг друга, есть зарплата, есть здоровье. Как тут сказать «нет»?
Помощь родственникам деньгами, это, как говорят, дело такое. Сегодня дал немного, завтра попросят чуть больше, и ты уже как то привык, и отказать в следующий раз сложнее, чем в первый.
***
Декабрь. Новый год мы встречали втроём, дома, как обычно. Алина испекла пирог, она любит готовить, когда нет занятий, говорит, что руки отдыхают, а голова думает о другом. Мы сидели за столом, Гена включил телевизор, там что то праздничное, мы ели салат, пирог, разговаривали о всякой ерунде, о соседях, о том, что в новом году нужно бы поменять окна на кухне, потому что дует.
И тут позвонила Лариса. Поздравить. Они с Геной поговорили минут десять, я слышала только обрывки, «да, конечно», «ну ты как там», «здоровье как», и в какой то момент Гена пошёл в другую комнату, закрыл дверь. Я не пошла слушать специально, но когда он вернулся, лицо у него было такое, какое бывает у людей, когда они уже всё решили, но ещё не сказали.
Алина в этот момент мыла посуду, напевала что то под нос, не слышала.
— Надь, — сказал Гена тихо, — она там совсем одна, плачет. Говорит, Новый год, а у неё ни подарка себе купить, ни стол толком собрать. Я ей переведу пять тысяч, ладно? Хоть на стол, на что нибудь.
Пять тысяч, в новогоднюю ночь, после того, как мы только что съели свой собственный салат и пирог, который, между прочим, был не самый дешёвый, потому что Алина любит готовить вкусно, и продукты для этого пирога стоили не три рубля.
— Ладно, — сказала я.
В тот момент я не открыла заметки, было неудобно, праздник всё таки, телефон лежал в сумке в коридоре. Я записала на следующий день, первого января, утром, когда все ещё спали. «31.12 Лариса НГ 5000». И посмотрела на итог. Семьдесят три тысячи.
Семьдесят три тысячи за девять месяцев. Я сидела на кухне, в халате, пила чай, который остыл, и думала о том, что если так пойдёт дальше, то за год получится около ста тысяч. А счёт Алины на тот момент был пятьдесят пять тысяч. То есть Ларисе мы отдаём почти в два раза больше, чем откладываем на дочь.
Я не сказала об этом Гене. Не в тот день, и не на следующий. Я вообще никогда об этом ему не говорила прямо, вот так, цифрами. Мне было, не знаю, как сказать, совестно. Как будто, если я начну считать, я окажусь жадной, мелочной женщиной, которая меряет любовь к сестре деньгами. А Гена не такой. Он добрый, отзывчивый, у него сестра одна, и он считает своим долгом помогать, и как я могу против этого что то сказать, не выглядя при этом плохой женой.
Семейный бюджет и родственники, это, оказывается, две вещи, которые плохо сочетаются в одной строке. Я это поняла именно тогда, первого января, с чашкой остывшего чая.
***
Зимой и весной таблица росла медленно, но равномерно. Лекарства для Ларисы, ещё одни лекарства, потом новый телефон, потому что старый «совсем перестал работать, а как же она без связи, вдруг что случится». Телефон обошёлся в восемнадцать тысяч, Гена сказал, что нашёл подешевле, не последнюю модель, но нормальный, кнопочный, удобный для пожилого человека. Лариса, на минуточку, была младше меня на пять лет, пятьдесят четыре, не такая уж пожилая, но в разговорах Гены она всегда звучала как очень старая и очень слабая, хотя по факту она вполне могла дойти до магазина, сходить в больницу, позвонить куда нужно. Просто привыкла, что брат поможет, и помогает.
В феврале Алина начала заниматься с тем самым педагогом из консерватории, два раза в неделю. Это было дороже, чем мы планировали, потому что педагог, как оказалось, брал ещё за дорогу, он приезжал к нам сам, на машине, и за бензин накидывал отдельно. В итоге выходило не три тысячи в неделю, а почти четыре с половиной. Счёт Алины, который рос на пять тысяч в месяц от наших отложений, начал таять быстрее, чем наполнялся.
Я сидела как то вечером, считала, и поняла, что если так пойдёт, то к апрелю, к экзамену, денег может просто не хватить на последний месяц занятий, самый важный, перед прослушиванием.
И вот тут я впервые, кажется, за весь этот год, попыталась поговорить с Геной всерьёз.
Это было в субботу, мы сидели на кухне, Алина была у подруги, ушла на весь день. Я налила чай, поставила чашку перед Геной, сама села напротив.
— Гена, — сказала я, — я хочу с тобой поговорить про деньги. Не про что то конкретное, а вообще.
— Ну говори, — сказал он, отодвигая чашку немного, как будто готовясь к чему то неприятному.
— Я тут считала, по дому, по всему. У нас в этом году выходит много трат, которых мы не планировали. И в основном это, ну, помощь Ларисе.
Гена нахмурился.
— Надь, ты сейчас прям с цифрами пришла, что ли? У тебя записано, сколько мы Ларисе отдали?
Я хотела сказать «да». Хотела достать телефон и показать ему таблицу, всю, целиком, с датами и суммами. У меня язык уже почти повернулся. Но я посмотрела на его лицо, на то, как он сразу как то сжался, как будто я его уже в чём то обвинила, хотя я ещё ничего не сказала, кроме одного слова «много», и я не сказала.
— Нет, — сказала я. — Просто чувствую, что в этом году тяжелее с деньгами, чем обычно. И у Алины сейчас важный момент, занятия с педагогом, экзамен скоро. Может, нам как то аккуратнее с переводами Ларисе, ну, не отказывать совсем, а хотя бы не сразу соглашаться, обсуждать сначала.
Гена помолчал, повертел чашку в руках.
— Надь, она моя сестра. У неё больше никого нет. Я понимаю, что у нас тоже не бесконечные деньги, но как я ей скажу «нет, у нас своя дочь, разбирайся сама»? Она же не просит на ерунду каждый раз, у неё реально то крыша, то здоровье, то ещё что.
— Я не говорю «нет, у нас своя дочь», — сказала я, и голос у меня стал немного выше, чем я хотела. — Я говорю, может, обсуждать сначала, прежде чем переводить. Вместе решать.
— А мы и решаем вместе, — сказал Гена, удивлённо. — Я же тебе всегда говорю, ты соглашаешься.
Вот тут я замолчала. Потому что он был прав, и при этом совсем не прав, и я не знала, как объяснить эту разницу. Он действительно мне говорил, каждый раз, перед тем как перевести. И я действительно каждый раз соглашалась. Со стороны это и правда выглядело как совместное решение. Только эти решения принимались за минуту, на ходу, под давлением, под «она там одна, плачет», и у меня просто не было ни секунды, чтобы подумать, посчитать, сказать «давай завтра решим». Каждый раз казалось, что вопрос срочный, что нельзя ждать, что если я скажу «давай подумаем», то получится, будто я хочу, чтобы Лариса там сидела с капающей крышей или с больным котом ещё сутки, пока мы тут думаем.
— Ладно, — сказала я. — Забудь, что я сказала. Просто давай в этом месяце поменьше тратить на всё остальное, чтобы Алине хватило на занятия.
Гена обрадовался, что разговор так легко закончился, кивнул, сказал, что да, конечно, давай экономить, и предложил даже не покупать новую куртку, которая мне была нужна, потому что старая «ещё нормальная». Я не стала спорить про куртку. Купила потом, в марте, на распродаже, недорого.
В тот вечер в заметках появилась новая строка, не про деньги. «Разговор с Г. Не получилось».
***
К апрелю, к экзамену Алины, всё таки хватило. Впритык, но хватило. Счёт Алины опустел почти до нуля после последнего, самого интенсивного месяца занятий, три раза в неделю перед прослушиванием. Алина сдала. Не на отлично, но хорошо, в десятку лучших по области, педагог была довольна, говорила, что для девочки из обычной музыкальной школы, без специальной подготовки с детства, это очень достойный результат, и что осенью, если она продолжит так заниматься, у неё есть все шансы поступить туда, куда она хочет.
Мы радовались всей семьёй. Гена даже купил тортик, не повод для шуток, просто пошёл и купил, что для него редкость, обычно это моя забота. Алина была счастлива, показывала нам видео своего выступления, которое сняла соседка по парте на телефон, мы пересматривали несколько раз.
И в этот же вечер, через час после торта, Гена получил сообщение от Ларисы.
Я не видела, что там было написано, но видела его лицо, как оно поменялось. Он вышел на балкон, покурил, хотя курит редко, и вернулся минут через десять.
— Надь, — сказал он, и я уже по голосу поняла, что сейчас будет новая строка.
— Что там, — спросила я, без особого энтузиазма.
— У Ларисы холодильник сломался. Совсем, не починить, говорит, мастер посмотрел, сказал, только новый покупать. А у неё сейчас, сама понимаешь, денег вообще нет, до пенсии ещё две недели.
— И сколько новый холодильник, — спросила я.
— Она нашла, говорит, недорого, тысяч за двадцать можно нормальный взять.
Двадцать тысяч. Через час после тортика по поводу экзамена, на который мы только что потратили все накопления Алины.
— Гена, — сказала я, и в этот момент что то во мне как будто немного сместилось, как сдвигается одна костяшка в счётах, — у нас на счету сейчас нет двадцати тысяч свободных. Совсем нет. Мы только Алине отдали последнее.
— Ну, может, с зарплаты что нибудь, — сказал он. — Или я могу взять небольшой займ, на работе есть, без процентов, у нас касса взаимопомощи.
Касса взаимопомощи. То есть он готов взять долг, чтобы отдать его сестре, которая, в общем то, никогда никому ничего не возвращает.
— Гена, — сказала я снова, медленнее, — а что, если в этот раз мы скажем, что не можем? Прямо сейчас не можем. Через две недели у неё пенсия, может, она доживёт две недели без холодильника, летом не так страшно, продукты можно в окне на холоде держать, как раньше делали.
Я понимаю, как это звучит, сейчас, когда я это пишу. Звучит мелочно. Двадцать тысяч, две недели подождать, продукты на подоконнике. Но в тот момент для меня это было не про холодильник. Это было про то, что у нас в семье, оказывается, нет ни одного дня, ни одной радости, после которой не появлялась бы новая просьба, и что эта новая просьба всегда оказывается важнее нашей радости, потому что наша радость, видимо, могла подождать, а просьба Ларисы, видимо, не могла.
Гена посмотрел на меня долго, потом сказал, тихо, без злости, но как то очень серьёзно.
— Надь, она моя сестра. Я не могу по другому.
И перевёл двадцать тысяч с зарплатной карты, которая у нас на двоих, и которая в этот момент стала почти пустой до конца месяца.
Я ушла в комнату, легла, не плакала, просто лежала и смотрела в потолок. Потом достала телефон, открыла заметки. «18.04 Лариса холодильник 20000». Итог. Сто восемнадцать тысяч.
Сто восемнадцать тысяч за год с небольшим.
***
Лето прошло спокойнее, новых крупных просьб не было, только мелкие, по три, по пять тысяч, раз в месяц, на лекарства, на «то да сё». Я их записывала, уже почти автоматически, без особых эмоций, как привычную операцию, которую делаешь по работе сто раз в день и уже не замечаешь.
Алина поступила в музыкальное училище, на бюджет, что было большой удачей, потому что на платное мы бы, наверное, просто не нашли денег, особенно теперь. Она переехала на учёбу не далеко, в областной центр, это полтора часа на электричке, и первое время приезжала домой каждые выходные, потом реже, раз в две недели, потом раз в месяц, как обычно бывает с детьми, которые начинают взрослую жизнь.
Дом стал тише без неё. Скрипка теперь звучала только по выходным, когда Алина приезжала, привозила ноты, разучивала что то новое для занятий в училище. Мы с Геной по будням ужинали вдвоём, и эти ужины, как я сейчас понимаю, были чаще молчаливыми, чем разговорными. Не потому что мы были в обиде друг на друга, нет. Просто как то не о чём было говорить, помимо работы и быта, а про Ларису говорить не хотелось, и поэтому молчали.
Однажды, в один из таких вечеров, я не выдержала и рассказала немного коллеге на работе, Ольге, мы сидим в одном кабинете уже лет десять, доверяю ей. Рассказала не всё, конечно, без цифр, просто в общих чертах, что золовка часто просит денег, и муж не может отказать, и что меня это как то изматывает, хотя суммы то не запредельные каждый раз.
Ольга слушала, кивала, потом сказала.
— Слушай, Надь, может, вам с Геной пора как то обозначить личные границы в семье, ну, по деньгам хотя бы. Не в смысле жадничать, а просто чтобы было понятно, сколько вы можете отдавать в месяц, и не больше. Как лимит. У меня вот так со свекровью было, мы договорились, что помогаем фиксированной суммой каждый месяц, и всё, и им хватает, и нам спокойнее, потому что нет этого вечного «а сколько на этот раз».
Я подумала, что это разумно. Очень разумно. Лимит, фиксированная сумма, заранее обговорённая. Как в бюджете на работе, есть статья расходов, есть лимит по статье, и если лимит превышен, нужно объяснение и согласование.
Но как сказать это Гене, я не знала. Потому что любой разговор про лимит автоматически означал бы разговор про прошлые суммы, а про прошлые суммы я ему так и не рассказала. И теперь, чем дальше, тем сложнее было начать, потому что цифра в моей таблице росла, и каждый месяц, который я молчала, делал будущий разговор тяжелее.
***
Осенью того же года Лариса позвонила с новостью, которая выбила меня из равновесия больше, чем любая просьба о деньгах. Она сказала, что хочет переехать к нам, ну не прямо к нам в квартиру, а в наш город, потому что в Подгорном, как она сказала, «совсем тяжело одной, и до больницы далеко, и зимой страшно».
Гена пересказал мне это вечером, осторожно, как будто прощупывая почву.
— Она говорит, может, снять что то небольшое здесь, рядом с нами, чтобы я мог заходить, помогать. Спрашивает, сколько у нас тут аренда стоит примерно.
Аренда у нас в Зареченске за однушку, даже самую простую, начиналась тысяч от пятнадцати. Я молчала, и Гена, видимо, понял мою тишину правильно, потому что добавил.
— Я ей не обещал ничего. Сказал, подумаем.
«Подумаем» в нашей семье, я уже знала, обычно означало «да, но не сразу». Я лежала ночью и думала, что если Лариса переедет сюда, то это уже не будет «иногда, по просьбе», это станет постоянной строкой, каждый месяц, аренда, и плюс всё остальное, что и сейчас бывает, только теперь рядом, под боком, без полутора часов на электричке, которые хоть как то сдерживали частоту просьб.
Я тогда впервые подумала о том, что нужно с этим что то сделать, по настоящему, не откладывая. Но повод, какой то конкретный повод, чтобы начать разговор, всё не находился. Лариса в итоге не переехала, как то это затихло само, может, нашла, что снять там негде нормально, может, просто перегорело, как часто бывает с такими идеями. Но тревога у меня осталась.
В декабре, через год после того новогоднего звонка, я подвела итог за год. Сделала это специально, первого января, утром, как годовой отчёт, по привычке. Сто шестьдесят семь тысяч за год. Сто шестьдесят семь, не считая того, что было в первый год, сто восемнадцать. Итого за два года, двести восемьдесят пять тысяч.
Двести восемьдесят пять тысяч рублей. Я сидела с чашкой чая, как год назад, и думала, что это, в общем то, почти годовая зарплата Гены. Целый год его работы, мастером смены, с переработками, с ночными, с премиями, ушёл, по сути, на сестру, которая за эти два года не вернула ни рубля, и насколько я знала, даже не задумывалась об этом, потому что для неё, видимо, это было нормально, так и должно быть, брат помогает, на то он и брат.
Я не злилась на Ларису, если честно. Мне было её жалко, по настоящему жалко, она действительно жила трудно, одна, без особой опоры. Но жалость и усталость, оказывается, могут жить в одном человеке одновременно, и от этого не легче, а тяжелее.
***
Третий год начался с новой темы, дочь и репетитор, теперь уже по другому предмету. В училище у Алины не задалось с теорией музыки, преподаватель был слабый, объяснял плохо, и к весенней сессии, к концу второго курса, Алине грозила пересдача, а с пересдачей могли быть проблемы со стипендией, не очень большой, но всё же это были её собственные карманные деньги, которые она получала за хорошую учёбу.
Алина позвонила сама, по видеосвязи, сказала, что нашла репетитора, бывшую преподавательницу теории, которая сейчас на пенсии, но берёт учеников, недорого, по их меркам, восемьсот рублей за занятие, но нужно минимум десять занятий до сессии.
Восемь тысяч. Не такая уж большая сумма, по сравнению с тем, что мы привыкли отдавать Ларисе. Но в тот момент, когда Алина это сказала, у меня в голове что то перевернулось. Я подумала, восемь тысяч на дочь, которая учится, старается, переживает из за пересдачи, это «недорого, но нужно подумать». А пятьдесят пять тысяч на кота, который, я уверена, и без операции прожил бы свою кошачью жизнь вполне нормально, это «конечно, как не помочь».
Я ничего не сказала Алине такого, конечно. Сказала, что обязательно найдём эти восемь тысяч, не вопрос, занимайся с репетитором, сколько нужно. И мы нашли, легко, из текущих денег, без отдельного счёта даже.
Но именно с этого момента, с этой мысли про восемь тысяч и пятьдесят пять, я начала, кажется, готовиться. Не специально, не с какого то конкретного плана, а просто внутри что то начало готовиться к разговору, к тому, что когда то придётся.
Весной у Алины снова была сессия, теория она сдала на четвёрку, репетитор оказалась хорошей. После сессии, летом, она приехала домой на каникулы, и за ужином, в один из вечеров, рассказала, что в училище есть программа, обмен, в другой город, на месяц, осенью, для лучших студентов курса, и что её включили в список, но участие платное, нужно оплатить дорогу и проживание, около тридцати тысяч.
Тридцать тысяч на дочь, на её развитие, на программу, в которую попадают не все, а только лучшие.
Мы с Геной снова открыли счёт, тот же, что и раньше, на котором уже давно было пусто. Решили, что в этот раз будем откладывать серьёзнее, по семь, по восемь тысяч в месяц, чтобы успеть к осени. Я завела новую строку в своих заметках, отдельно, не в том же файле, что про Ларису, а в другом, который называла «Алина», там я записывала, сколько отложили, сколько уже есть.
К сентябрю на счету Алины было сорок две тысячи. Хватало с запасом даже на непредвиденные расходы.
И вот тут, в конце сентября, начался последний виток.
***
Лариса заболела снова, на этот раз серьёзно, как нам сказали, воспаление, легкие, лежала в больнице две недели, выписалась слабая, врачи сказали, нужно восстановление, лекарства дорогие, и плюс, пока она болела, у неё накопились долги по квартплате, потому что платить было некому, а пенсии не хватило на всё сразу.
Гена ездил к ней каждые выходные, привозил продукты, лекарства, на это уходило понемногу, тысячи по три, по четыре за раз, и я уже не записывала каждую такую мелочь отдельно, объединяла, в конце месяца писала одну сумму. За октябрь получилось двадцать одна тысяча. За ноябрь, семнадцать.
В декабре Лариса позвонила и сказала, что квартплата накопилась за четыре месяца, и если не заплатить, грозят пенёй, а потом могут и в суд подать, и нужно сорок тысяч, единоразово, чтобы закрыть весь долг.
Гена пришёл с работы вечером, я ещё была на кухне, готовила, и он сел рядом, и сказал, как то очень устало.
— Надь, у Ларисы долг по квартплате, сорок тысяч. Я не знаю, что делать, у меня просто нет таких денег сейчас, ни на карте, ни в кассе.
И вот тут я, видимо, что то почувствовала, какое то предчувствие, потому что спросила сразу, прямо.
— А с Алининого счёта ты не думал брать?
Гена помолчал.
— Я думал, — сказал он тихо. — Но там же на программу, на её поездку.
— Поездка в октябре, — сказала я. — Сейчас декабрь. Поездка уже прошла, Гена. Деньги там есть, лишние, ну, не лишние, а как бы свободные сейчас, до следующего раза.
Я сама не понимала, зачем я это сказала. Может, потому что устала, может, потому что хотела, чтобы он сам это произнёс, сам предложил, и тогда я бы сказала «нет, не трогай», и это было бы по другому, не так, как случилось потом.
— Может, частями, — сказал Гена. — Возьмём, сколько сможем, остальное я как нибудь, через знакомых.
Я не ответила. Пошла мыть посуду, как всегда. Внутри было тяжело, очень тяжело, но я не сказала «нет». Сказала «давай подумаем до завтра».
До завтра я не дожила в смысле разговора. Потому что вечером, когда я уже спала, или почти спала, Гена, как я узнала позже, открыл приложение банка, нашёл счёт Алины, и перевёл оттуда тридцать пять тысяч на свой основной счёт, а оставшиеся пять тысяч взял из общих. И утром, рано, ещё до того, как я встала, перевёл всю сумму Ларисе, целиком, сорок тысяч, чтобы закрыть долг по квартплате одним платежом, потому что, как он потом объяснил, частями было невозможно, управляющая компания требовала всю сумму сразу, иначе грозились начислить пеню заново.
Я узнала об этом через неделю, случайно. Мне написала Алина, спросила, можно ли ей перевести немного денег со своего счёта, у неё там было отложено сорок две тысячи, нужно было заплатить за общежитие за следующий семестр, тысяч двадцать.
Я открыла приложение, чтобы посмотреть остаток, и увидела, что на счету две тысячи рублей.
Две тысячи. Из сорока двух.
***
Я сидела на кухне одна, был вечер, Гена ещё не пришёл с работы, и я смотрела на экран телефона, на цифру «2000», и у меня в голове было очень тихо, как никогда раньше. Не было ни злости, ни слёз, просто тишина, такая, как бывает, когда отчёт не сходится, и ты понимаешь, что ошибка где то очень большая, и нужно искать, откуда она пошла.
Я открыла историю операций по счёту Алины. И увидела перевод. «Списание. Перевод на карту Г. И.». Тридцать пять тысяч. Дата, та самая, декабрьская, на следующий день после нашего разговора про сорок тысяч квартплаты.
Я поняла, что муж тайно переводит деньги, не в первый раз, наверное. Просто в первый раз я это увидела вот так, в выписке, без его слов, без объяснений, без «давай подумаем». Он не стал ждать, не стал дожидаться моего «да» или «нет». Он просто взял и сделал, как делал, видимо, и раньше, по мелочи, когда ему казалось, что я могу не согласиться, а вопрос «срочный».
Я открыла свои заметки, тот файл, который назывался «Покупки». Пролистала весь, с самого начала, с того восьмитысячного котла три года назад. Складывала все суммы заново, медленно, проверяя себя, потому что я бухгалтер, и я знаю, что нельзя верить памяти, нужно пересчитывать.
Сто восемнадцать тысяч за первый год. Сто шестьдесят семь за второй. И этот, третий год, который ещё не закончился, но в котором уже было больница, лекарства, продукты, и теперь вот эти сорок тысяч квартплаты, которые на самом деле были тридцать пять с Алининого счёта плюс пять общих. За третий год получалось сорок две тысячи.
Сто восемнадцать плюс сто шестьдесят семь плюс сорок два. Я посчитала на калькуляторе в телефоне, хотя могла бы и в столбик, привычка. Триста двадцать семь тысяч.
Триста двадцать семь тысяч рублей за три года. И последние тридцать пять из них, со счёта дочери, без её разрешения, без моего разрешения, просто потому что они там «были, свободные».
Я сидела до прихода Гены. Когда он пришёл, разделся, прошёл на кухню, я уже не мыла посуду и не готовила. Я сидела за столом, и перед собой я положила лист бумаги. Распечатала на принтере, который у нас стоит в комнате, для документов с работы иногда привожу домой. Я взяла свою таблицу из заметок, перенесла в простой документ, в три столбца, дата, кому и за что, сумма, и распечатала, на двух листах, потому что строк было много, очень много, я даже сама удивилась, когда увидела это всё на бумаге, а не на маленьком экране телефона.
— Что это, — спросил Гена, кивнув на листы, садясь напротив, как обычно садится перед ужином.
— Это таблица, — сказала я. — Я считала. Три года.
Он взял листы, начал читать, сначала быстро, потом медленнее. Я смотрела на его лицо, и видела, как оно меняется, не сразу, не за секунду, а постепенно, как меняется цвет неба перед дождём, не вспышкой, а вот так, медленно, серее и серее.
— Это всё, что мы дали Ларисе, — сказал он, не как вопрос, а как утверждение, скорее для себя, проверяя.
— Всё, что я смогла вспомнить и записать, да. С точностью до тех мелочей, которые ты мне не всегда говорил, может, там ещё больше.
Он долго молчал, разглядывая цифры, особенно ту, последнюю, в самом низу, «Итого за три года, 327 000».
— Я не думал, что так много, — сказал он тихо. — Я считал каждый раз отдельно, по чуть чуть, ну, пять тысяч, ну, двадцать. Никогда не складывал.
— Я знаю, — сказала я. — Я тоже не сразу начала складывать. Просто записывала, на всякий случай.
— А с Алининого счёта, — сказал он, и голос у него стал совсем тихим, почти шёпотом, — я не хотел тебя ставить перед фактом. Я думал, если я сделаю это сам, ты не будешь, ну, не будешь переживать, что это твоё решение тоже. Я хотел взять это на себя.
— Гена, — сказала я, и тут у меня впервые за весь этот вечер задрожал голос, не от злости, а от чего то другого, я даже не сразу поняла, от чего, — это деньги Алины. Не твои, не мои. Её. На её программу, на её будущее. Ты взял их без спроса, и потратил, и даже не сказал мне, пока я сама не увидела.
— Я знаю, — сказал он. — Я понимаю, как это выглядит.
— Дело не в том, как это выглядит, — сказала я. — Дело в том, что Лариса попросила пятьдесят пять тысяч на кота, помнишь, в самом начале, неделю назад. И ты тогда промолчал. А я молчала. А сегодня я открываю счёт дочери и вижу две тысячи вместо сорока двух.
Он молчал. Потом сказал, как то совсем не своим голосом, обычно он говорит уверенно, спокойно, а тут было что то надломленное.
— Что мне делать, Надь. Я правда не знаю, что мне делать. Она же одна. У неё больше никого нет, только я.
— У неё есть и мы, — сказала я. — Но у нас тоже есть дочь. И друг друга. И мы три года живём так, что каждый праздник, каждая радость, оказывается короче, чем следующий звонок от Ларисы. Я не говорю, что нужно перестать ей помогать совсем. Я говорю, что мы не можем больше так, без разговора, без счёта, без границы.
Слово «граница» я произнесла, и сама удивилась, что оно вылетело так легко, после всех этих лет, когда я не могла его найти.
***
Мы не спали той ночью толком. Гена сидел на кухне один, долго, я слышала, как он ходит, наливает воду, садится снова. Утром, в субботу, он сказал, что хочет позвонить Ларисе, прямо сейчас, и поговорить, по настоящему, не так, как раньше.
— Может, я тоже буду на связи, — сказала я. — Не обязательно говорить много, просто чтобы она знала, что это разговор не только от тебя.
Гена согласился, хотя видно было, что ему это тяжело, как будто он шёл на что то, чего боялся всю жизнь.
Позвонили вместе, по видеосвязи, Лариса ответила, увидела нас обоих, удивилась.
— Что случилось, — спросила она сразу, с какой то тревогой, как будто привыкла, что звонок вдвоём, это что то плохое.
Гена начал говорить, медленно, подбирая слова, рассказал, что мы посчитали, сколько за три года перевели ей, всего, и что сумма получилась очень большая, и что у нас сейчас сложная ситуация с деньгами на учёбу дочери, и что мы хотим, чтобы дальше было по другому, не так, как раньше, не каждый раз по звонку, а так, чтобы было понятно, что мы можем и что не можем.
Лариса слушала, и я видела, как у неё меняется лицо, точно так же, как у Гены вчера вечером, только в обратную сторону, не от спокойствия к серости, а наоборот, от спокойствия к чему то напряжённому, и потом, резко, к раздражению.
— То есть теперь вы будете считать, сколько вы мне дали, — сказала она, и голос у неё стал звонче, выше. — Спасибо, конечно, что напомнили. Я не знала, что это всё записывалось, оказывается. Как кредит, что ли. С процентами.
— Лариса, никто не считает это как кредит, — сказал Гена, и я слышала, как ему трудно говорить. — Просто мы хотим, чтобы дальше было честно, по отношению ко всем.
— Честно, — повторила Лариса, и в этом слове было столько горечи, что я даже отвела взгляд от экрана. — Я тут одна, болею, и для вас это, оказывается, статья расходов, которую нужно ограничивать. Спасибо, что сказали прямо, хоть через три года.
Она помолчала, и потом, неожиданно, голос у неё сломался, и она заплакала, не громко, но было слышно, как у неё перехватывает дыхание.
— Я просто не знала, что у вас так тяжело, — сказала она, уже тихо, сквозь слёзы. — Вы никогда не говорили. Я думала, ну, помогают, значит, могут. Если бы я знала, что у Алины из за этого что то страдает, я бы… я не знаю, я бы не просила так часто. Я просто не думала об этом так.
Гена тоже молчал, у него на глазах стояли слёзы, я видела это, хотя он старался отвернуться от камеры.
— Лариса, — сказала я, впервые за весь разговор, и голос у меня тоже был не очень твёрдым, — мы не хотим, чтобы ты подумала, что мы тебя бросаем. Просто давай по другому, по другому совсем. Если что то нужно, говори заранее, не в последний момент, и обсудим, что реально можем, а что нет. Без обид, если иногда не сможем.
Лариса кивнула, утирая глаза, и сказала, что да, конечно, она поняла, она не обижается, она правда не знала.
Разговор закончился через несколько минут, неловко, без особых выводов, просто все попрощались, сказали, что позвонят на следующей неделе, узнать, как дела.
Я положила телефон на стол. Гена сидел, опустив голову, и я подошла, села рядом, обняла его за плечи. Мы сидели так молча, долго, может, минут пять, а может, и больше.
— Надь, — сказал он наконец, — а с Алиной что делать. Деньги то её, на счету, их нет.
— Я знаю, — сказала я. — Что нибудь придумаем. Можем взять небольшой займ, как ты говорил, в кассе на работе, без процентов, и потихоньку вернём, частями. Алине пока скажем, что часть денег переведём чуть позже, к концу месяца.
Гена кивнул. И добавил, тихо, скорее себе, чем мне.
— Я не подумал тогда, что это её деньги. Прямо вот, как её. Думал, общие, семейные, какая разница, откуда взять.
— У нас был общий счёт семьи, на хозяйство, — сказала я, — и отдельный, на Алину. Мы их специально разделили, помнишь, чтобы было видно. А вот это «видно» и оказалось важным. Потому что когда видно, по другому решаешь.
***
Прошло восемь месяцев.
Алина к концу учебного года, к лету, готовилась к важному прослушиванию, не экзамену в обычном смысле, а пробному выступлению перед комиссией, которое определяло, кто из студентов попадёт в следующий поток на специализацию, более узкую, более перспективную для будущей работы. Репетитор по теории, та самая бывшая преподавательница, оказалась ей нужна и для другого, для подготовки программы, и мы оплачивали эти занятия, по восемьсот рублей, регулярно, без проблем, потому что мы заранее знали об этом и заранее откладывали, понемногу, каждый месяц, на новый счёт, который теперь назывался не «Покупки» и не абстрактно, а прямо «Алина, учёба».
Заём, который Гена взял в кассе взаимопомощи, мы вернули за пять месяцев, по восемь тысяч в месяц, и Алинин счёт снова наполнился, медленно, но наполнился.
С Ларисой за эти восемь месяцев ничего не случилось плохого, по крайней мере, ничего такого, о чём она бы нам сказала. Звонила она реже, раз в две три недели, рассказывала, как дела, спрашивала про Алину, про здоровье Гены. Денег не просила ни разу. Ни одного раза за восемь месяцев, что было, если честно, странно, потому что за предыдущие три года не проходило и месяца без просьбы.
Алина в июне приехала домой на каникулы, привезла скрипку, играла каждый вечер, мы с Геной сидели на кухне, слушали через стенку, как раньше, и это было хорошо, по настоящему хорошо, спокойно.
Пробное прослушивание Алина прошла, не идеально, но достойно, попала в нужный поток, была довольна, рассказывала об этом с горящими глазами, и за ужином, в этот же день, мы все вместе пили чай с пирогом, который она же испекла, и солонка стояла на столе, та же самая, старая, с отколотым краешком, что и всегда, и за окном было светло, июньский вечер, долгий.
И вот в этот вечер, когда Алина уже ушла к себе, а мы с Геной сидели на кухне, убирая посуду, он сказал, как то между делом, не глядя на меня, протирая чашку полотенцем.
— Лариса вчера звонила. Я не сказал тебе сразу.
— И что, — спросила я, не отрываясь от своей чашки.
— Сказала, что обижена немного. Что мы теперь совсем не звоним первыми, не предлагаем помощь, как раньше, ждём, пока она сама скажет, что нужно. А она, говорит, не хочет первой просить, после того разговора, ей неловко. Вот и молчит. И мы молчим. И как то получается, что мы теперь почти не общаемся, кроме этих звонков раз в три недели.
Я поставила чашку в шкаф, закрыла дверцу. За стеной было слышно, как Алина что то набирает на телефоне, негромко переговаривается с подругой.
— Понятно, — сказала я.
Больше я ничего не сказала, и Гена тоже ничего не добавил, просто закончил с посудой, выключил свет на кухне, и мы пошли спать.
Я лежала в темноте и думала о том, что три года я мечтала именно об этом, о тишине, о том, чтобы перестали звонить и просить, чтобы можно было съездить в отпуск, не оглядываясь, чтобы счёт Алины оставался целым. И вот тишина наступила. Звонков нет, просьб нет, денег уходит меньше, и на счету Алины теперь действительно лежат те цифры, которые там должны быть.
Но эта тишина оказалась не такой, как я её себе представляла. Раньше тишина за ужином означала, что мы только что отдали кому то деньги, и нам было тяжело, и не о чём говорить. А теперь тишина означала, что мы никому не отдали деньги, и нам, видимо, тоже не о чём говорить, потому что Лариса где то там, обижается молча, и мы здесь, молчим в ответ, и непонятно, кто первый должен это молчание нарушить, и нужно ли его нарушать, и что будет, если нарушить.
Я закрыла глаза. За стеной была слышна скрипка, Алина решила позаниматься перед сном, негромко, минут десять, какой то медленный отрывок, который я не узнавала. Гена дышал рядом, уже почти спал.
А правильно ли мы поступили, подумала я. И сама не знала, что было бы ответом.