Дарья Десса. Авторские рассказы
(Не) Родной человек. Часть 1
Эта ночь тянется. За стеной тихо посапывает Митька – два года и три месяца, тёплый и сладкий, как свежая сдобная булочка, – а я лежу с открытыми глазами и слушаю, как Серёжа ходит по кухне. Туда-сюда. Туда-сюда. Стакан, вода из-под крана, долгая пауза. Снова шаги. Я знаю эту походку. Знаю её напряжённый ритм: муж делает так, когда морально устал, злится или напряжённо о чём-то думает. Сейчас именно третье.
Я знаю, о чём. Это стало мне известно ещё три дня назад, когда Серёжа вошёл в комнату с телефоном в руке и с выражением на лице, из которого следовало: муж принял решение, но озвучить его пока не решается. Занятно, что точно такое же у него было, когда предложил нам пожениться. А потом с аналогичным произнёс: «Ты знаешь, солнышко, нам нужно завести ребёнка». Ещё раз я видела подобное, когда мы подписывали ипотечный договор, пребывая в состоянии лёгкого шока. А как иначе? Следующие пятнадцать лет оказаться крепостными у банка. Тут поневоле испытаешь нервное потрясение.
– Папа заболел, – сказал Серёжа.
Папа. Слово, которое я привыкла произносить с того момента, как научилась его выговаривать. Матушка даже обижалась на меня, что прежде начала говорить: «папа», а не «мама». С тех пор это слово составляет неотъемлемую часть моего лексикона. «Пап, ты обедал? Пап, Митька снова нарисовал твой портрет – опять синий человек с ушами, как у слона. Пап, приедешь с мамой в воскресенье?»
Для меня отец – человек родной, близкий и понятный. Тот, кто всегда придёт на помощь. Надёжный, свой. Такой, что даже если его будут пытать каленым железом, не предаст. Как и мама. Но у Серёжи слово «папа» всегда звучало иначе. Осторожно. Представьте себе человека, который берёт в руки предмет, о котором не имеет ни малейшего представления. Он его крутит в разные стороны, а больше всего боится уронить, понимая, что штука эта довольно хрупкая и непонятная.
Вот что такое для моего мужа папа.
Я ничего не ответила сразу. Поставила чашку на стол, вытерла руки о полотенце. Спросила:
– Чем именно заболел? Насколько всё серьёзно?
Серёжа ответил, что онкология, и прогнозы довольно тяжёлые, но при этом не безнадёжные, если действовать быстро. То есть потребуется работа хирургической бригады, которая будет готова действовать вне графика операций.
– Ты понимаешь, милая, в клинике имени Земского такая бригада есть, – сказал Серёжа. – Проблема в том, что для попадания вне очереди требуется определённая сумма. Нет, это не взятка и не откат. Всё законно. Просто таковы правила игры. Если тебе требуется срочно – плати.
– И какая сумма нужна?
– Довольно большая. Почти всё, что мы с тобой откладывали два года, когда думали о ремонте машины, о новой кухне.
– Сколько? – спросила я.
– Тысяч четыреста. Может, пятьсот. Всё будет зависеть от того, какой метод выберет хирург, и сколько продлится послеоперационная реабилитация.
Я молчала. За окном шёл дождь – шумный, июньский, равнодушный ко всему, что происходило в нашей кухне. Митька спал в соседней комнате. Серёжа смотрел на меня и ждал. И я понимала, что он уже всё решил, а пришёл ко мне не за разрешением – за пониманием. Или, может, просто за тем, чтобы не нести это в одиночку. А для чего ещё нужна семья?
Беда в том, что его понимание слова «папа» резко отличалось от моего.
***
Помню день, когда Серёжа первый раз рассказал мне об отце. Мы тогда встречались всего месяца три, ещё не стали жить вместе, поскольку притяжение хотя и было, но оставались некоторые недосказанные моменты. Да и вообще, кто через такой короткий срок начинает совместную жизнь? Разве что люди, отчаявшиеся быть одинокими. Но мы к таким не относились. Так казалось обоим, по крайней мере.
Шли по набережной, был октябрь, холодный и медно-жёлтый, и Серёжа вдруг сказал, будто ни с того ни с сего, типа продолжая какой-то разговор, который вёл сам с собой:
– У меня есть отец. Я просто не знаю, что с этим делать.
Мне это показалось удивительным. Что значит «не знаю, что с этим делать»? В каком смысле? Но торопить не стала. Раз уж заговорил об этом, пусть сам проявит инициативу. Мы шли, и Серёжа стал рассказывать. Он делал это коротко, без нытья и жалоб, скорее с той усталой точностью, с которой описывают что-то давно решённое и переставшее болеть.
Отец ушёл из семьи, когда Серёже было девять. Просто в какой-то момент собрал свои вещи и навсегда покинул семью. Спустя некоторое время стало известно, что его избранницей явилась женщина с двумя детьми от первого брака, – мальчиком и девочкой. И так интересно сложилось, что оказались они ровесниками Серёжи и его младшей сестры Оли. «Сменял шило на мыло», – сказала однажды соседка.
Отец Серёжи растил чужих детей, как своих родных. А вот тех, кто должен был продолжить его фамилию, постарался почему-то поскорей забыть. Это проявлялось в том, что алименты приходили с большими перебоями. Когда у Серёжи и Оли наступал день рождения, отец им не звонил. На родительские собрания не приходил. Когда Серёжа поступил в университет, то его отец об этом ничего не знал. Ему никто и не сообщил, да он и не интересовался. Когда Оля заболела гриппом и лежала несколько дней с высокой температурой, а её мама не спала двое суток. Отец об этом тоже ничего не знал. И никто ему и не позвонил. Да и какой смысл, если человеку неинтересно?
Чтобы поднять двоих детей, мама работала на двух работах, иногда даже на трёх, если денег не хватало. Она платила за коммунальные услуги, покупала продукты и одежду, оплачивала лечение и учёбу и притом ни разу, – Серёжа однажды это особо подчеркнул, – не сказала своим детям, что их отец плохой человек. Вот такое у неё было железное правило. Она считала, что если о нём и говорить, то исключительно в положительном смысле. Что-то вроде: «Он принял решение уехать. Очень занят на своей работе, находится далеко».
Младшая дочь Ольга догадалась обо всём сама. Некоторые дети бывают весьма проницательны. Почему-то особенно те, от кого пытаются что-то скрывать. Однажды девочка поняла, что отец их просто бросил, и решила для себя: раз и навсегда этого человека не будет больше в моей жизни. Потому, когда Геннадий Павлович снова появился в ту пору Серёже было 25, а Ольге 20, то она заявила папаше коротко и без лишних слов, что думает об этом возвращении.
С тех пор они не общались. А вот Серёжа – нет. Он решил, что перед ним всё-таки его отец, игнорировать которого неправильно. Самое парадоксальное в том, что это случилось, когда мы встречались. И я тогда спросила своего парня:
– Действительно хочешь возобновить с ним общение? После стольких лет, когда он вообще вами не интересовался?
Серёжа помолчал и ответил:
– Я не знаю, чего хочу. Но точно не быть человеком, который отказал в общении своему родному отцу.
Вот тогда я, кажется, поняла, что выйду за Серёжу замуж. Мне понравилась его честность. А кроме того, он совершенно не притворялся, будто всё просто. По его глазам было видно, насколько ему тяжело даётся восстановление контакта с отцом. Но сын был к этому готов.
***
Я помню их первую встречу при мне – в кафе неподалёку от нашего тогдашнего съёмного жилья. Серёжа пришёл туда раньше меня и сидел напротив немолодого, крепкого ещё мужчины с тёмными, чуть тронутыми сединой висками. Они говорили о чём-то, когда я вошла. Серёжа поднялся мне навстречу, и я увидела его лицо – то самое, напряжённое, со старательно выстроенным спокойствием поверх чего-то другого.
Отец – Геннадий Павлович – пожал мне руку. Обаятельный. Умеет смотреть прямо в глаза. Улыбался легко. Говорил правильные слова. О том, как рад, что у Серёжи всё складывается. Какая у него замечательная девушка. Как он жалеет о прошлом. Мой избранник кивал. Я пила кофе и думала: «Как можно так легко жалеть о прошлом? Жалеть и притом улыбаться вот так, без тени неловкости, как будто жалость ничего не весит, не требует ничего, просто произносится и испаряется?»
После кафе мы шли домой молча. Потом Серёжа сказал:
– Ну, как тебе мой папа?
– Довольно симпатичный, обаятельный мужчина, – сказала я.
– Да…
– Это не комплимент.
Серёжа усмехнулся. Взял меня за руку.
– Я знаю.
Геннадий Павлович, не желая показаться навязчивым, стал дозированно появляться в нашей жизни – звонок раз в месяц, встреча раз в квартал, иногда реже. Он не пытался с нами сблизиться настолько, чтобы казаться неотъемлемой частью нашей будущей семьи. Но когда ему было нужно – появлялся. Ремонт машины – позвонил Серёже. Нужно было куда-то отвезти – Серёжа ехал. Требовалась помощь с документами на дачу – Серёжа занимался.
Вторая жена и её дети во всем этом не участвовали. Свекор не предлагал ничего взамен – ни денег, ни времени, ни внимания. Ни разу не позвонил просто так, без нужды. Ни разу не привёз подарка – ни мне, ни потом Митьке.
Митька – его родной внук. Плоть от плоти, кровь от крови, всё как положено. Геннадий Павлович видел его один раз, когда сынишке было несколько месяцев. Подержал на руках минуту, сказал «хороший мальчик» и уехал. Больше не приезжал. Не спрашивал, как растёт.
Я думала об этом, когда укладывала Митьку спать, смотрела на его круглый лоб и пушистые ресницы. Думала: «Отец моего мужа существует в каком-то странном мире, где родной внук для него ничего не значит. И родной сын ничего не значил много лет. А теперь вдруг понадобился».
***
На нашей свадьбе Геннадий Павлович сидел за столом и произносил красивый тост. У него хорошо подвешен язык, это надо признать. О том, каким замечательным вырос его сын. Как он им гордится и счастлив видеть таким. Серёжа сидел рядом со мной и улыбался вежливо, и я держала его руку под столом и чувствовала, как она напряглась.
Свекровь не выдержала. Она долго держалась – весь вечер, потому что понимала: это не её день, а детей, не надо. Но что-то в словах Геннадия Павловича оказалось для нее последней каплей. Встала, сказала несколько фраз. Негромко и без истерики, но довольно точно. Как снайпер, который сделал критический выстрел.
Не буду повторять, что именно произнесла свекровь. Это её слова, боль и право на справедливость. Скажу только, что в каждом слове была правда, и все за столом это понимали. После случился недолгий скандал, который быстро погасили. Геннадий Павлович сидел с непроницаемым лицом. Праздник продолжился, потому что никто не хотел портить молодым их главное семейное торжество.
Я лишь потом поняла, что от свёкра не было подарка. Вообще никакого. Даже простенького конверта с парой тысяч рублей. Он ограничился лишь тостом о прекрасном сыне, которым гордится. Серёжа, когда мы подсчитывали и смотрели, кто и что нам подарил, этот факт постарался не оценивать. Слишком обидно стало.
***
Мой отец узнал о беременности раньше, чем мы успели ему сказать по-настоящему. Я сама не понимаю как – только собирались, выбирали момент. А папаня мой приехал однажды без предупреждения, посмотрел на меня с прищуром и заявил:
– Вот и замечательно. Давно мечтаю стать дедушкой.
Скажите мне, как это у него получилось? У него что, был в голове встроенный УЗИ-аппарат? Хотя, наверное, просто интуиция подсказала. Достаточно было посмотреть на моё светящееся от радости лицо, чтобы всё понять. Вот папа и догадался.
Мамы уже несколько лет как нет на белом свете. Папаня живёт один в той же квартире, где я росла, среди тех же книжных полок и скрипучего паркета. На жизнь он совершенно не жалуется, не ворчит. Звонит сам – просто так, без повода, иногда чтобы рассказать что-то смешное, что прочитал, иногда чтобы услышать Митькин голос. «Дай трубку этому серьёзному человеку», – говорит. Сынок берёт смартфон и сообщает деду что-то важное про машинки и собак, а тот слушает с полным вниманием, как будто это самое значительное, что ему сегодня сообщили.
Когда я была беременна, папа помог переставить мебель в комнате, привёз детскую кроватку, которую собрал сам. Получилось у него, надо сказать, немного кривовато, но он сделал это с такой любовью, что мы потом и не думали её ровнять. Решили, пусть это будет его авторским стилем.
Чтобы сообщить о появлении на свет Митьки, я позвонила папе с незнакомого номера. Попросила телефон у акушерки, поскольку мой разрядился: роды продлились больше шести часов. Отец взял трубку со второго гудка и, услышав мой сбивчивый короткий рассказ, ответил: «Еду». Он даже не стал спрашивать, как я себя чувствую. А просто: «Еду» и всё. Потом несколько часов ходил под окнами родильного дома. Пытался нас с сыном увидеть. Я, когда смогла, показала ему. Отец был счастлив.
Ещё папа приехал на выписку. Взял Митьку на руки. Так осторожно, словно тот был хрустальный. Долго смотрел ему в личико. Взгляд был невероятной теплоты. Я смотрела на него и думала: «Вот что такое любовь без условий. Вот как это выглядит».
С тех пор папа – наш помощник номер один. Помогай деньгами, даже если не просим. Просто переводит иногда и пишет сообщение: «Там немного, не спорь». Когда мы обживались в квартире, он помогал с ремонтом. Приезжал каждый день. А самое удивительное и чудесное – папа относится к Серёже, как к своему родному сыну. Не декларативно, а доверяет, разговаривает, советуется.
Если что-то случится с моим отцом, я продам всё, что угодно, лишь бы помочь. Это не пафос, а холодный и простой факт. Как дважды два – четыре. Не стала бы думать ни секунды, потому что мой папа – родной, свой, и он рядом с момента моего рождения.
К сожалению, у моего мужа Серёжи совсем всё по-другому…