Катя звонила каждый день в восемь вечера.
Не когда вспоминала, не когда было время — каждый день, в восемь, точно. Тамара Семёновна знала это и к семи пятидесяти уже садилась в кресло у телефона. Просто сидела, ждала. Иногда думала: вот человек занятой, институт, подработка, друзья — а звонит. Каждый день.
Олег, её сын, звонил на Новый год, на день рождения и иногда восьмого марта. В прошлом году забыл — позвонил девятого, сказал: «Мам, закрутился, прости». Тамара Семёновна сказала: ничего, всё хорошо.
Валентина, дочь, звонила чаще — раза три в месяц. Спрашивала: как давление, выпила ли таблетку, не надо ли чего. Голос всегда деловитый, будто она одновременно что-то просматривала или листала. Тамара Семёновна слышала это и отвечала коротко, чтобы не задерживать.
Катя — Валентинина дочь — приезжала по выходным. Возила в поликлинику, помогла разобраться с новым телефоном, который Олег подарил на семидесятилетие — красивый, дорогой, совершенно непонятный. Катя сидела рядом и объясняла терпеливо: вот сюда нажимаешь, вот так листаешь. Не раздражалась. Смеялась.
Катя знала, что у Тамары Семёновны в марте обострение в колене, что она не любит гречку и любит фильмы про войну, что на третьей полке в шкафу лежат письма от покойного мужа Николая и к ним лучше не прикасаться.
Олег и Валентина, наверное, знали, что мать живёт на Садовой в трёхкомнатной квартире.
Квартиру они с Николаем получили в восемьдесят третьем. Не в смысле «дали» — дали только ордер и голые стены. Остальное они делали сами: клеили обои, красили, собирали мебель, которую возили на трамвае с завода. Потом — приватизация, и снова сами, без чьей-то помощи.
Три комнаты на двоих, в центре города. Николай умер в девяносто восьмом. Тамара Семёновна осталась одна в трёх комнатах с двумя взрослыми детьми, которые к тому времени уже жили отдельно.
Была ещё дача — шесть соток в Подмосковье, деревянный дом с фанерными стенами, печь, которая дымит если неправильно разжечь, старая яблоня у забора. Дачу она тоже не любила особенно, просто туда ездили летом, это было принято.
В последние годы не ездила никуда. Колено не пускало.
О завещании думала давно. Всё было ясно: квартира и дача — внукам. У Олега двое, у Валентины — Катя. Деньги на книжке — тоже внукам, не много, но есть. Детям она уже помогала, сколько могла: и на Олегову первую квартиру давала, и Валентине на машину. Теперь её очередь думать о тех, кто только начинает.
Она не торопилась с нотариусом. Думала — успею.
В октябре Валентина позвала на день рождения.
Тамара Семёновна приехала на полчаса раньше — забыла, что говорила дочери про двенадцать, а не про одиннадцать тридцать. Позвонила в домофон, Валентина открыла не сразу, потом пустила: заходи, мы здесь, я на кухне.
Тамара Семёновна вошла в прихожую. Сняла пальто. В кухне разговаривали — Валентина и Олег, голоса приглушённые.
Она не стала заходить сразу. Поправила пальто на вешалке.
— ...Катьке дачу, пусть ей будет, она же всё равно с мамой возится, — говорила Валентина. — Это справедливо.
— А квартиру? — голос Олега.
— Квартиру нам. Пополам. Мы же за ней смотрим.
— Ты смотришь.
— Ну, смотрю. Но мы оба дети, оба в завещании должны быть. Ты разве не согласен?
— Согласен. Просто Катька может обидеться.
— Катька получит дачу. Это тоже деньги.
Пауза.
— А другие внуки?
— Мои вот такого возраста, — Валентина сказала что-то совсем тихо, Тамара Семёновна не разобрала. — Мама сама всегда говорила: всё детям. Мы дети.
— Да, — сказал Олег.
Тамара Семёновна стояла в прихожей и держала в руках торт в коробке — шоколадный, она сама заказывала, Валентина любит шоколадный. Коробка была тяжёлая. Она поставила её на тумбочку для обуви, аккуратно, чтобы не наклонилась.
Потом надела пальто обратно, взяла торт и вышла.
Нажала кнопку лифта. Спустилась. Вышла на улицу.
Был октябрь, холодный, с ветром. Она дошла до лавочки у подъезда, села. Поставила торт рядом.
Сидела долго. Мимо шли люди — кто с сумками, кто с детьми, кто с собакой. Обычный день.
«Мы дети». Это верно. Дети.
Только с квартирой что-то не сходилось. Тамара Семёновна купила её вместе с Николаем. Они клеили обои и красили стены, и Николай тогда залил краской новые ботинки и смеялся, потому что ботинки были жалко, а смеяться было лучше, чем расстраиваться. Они в этой квартире родили Валентину и Олега. Похоронили Николая из этой квартиры.
Валентина сдавала туда вещи на хранение, когда переезжала. Олег ночевал после вечеринок. Оба знали, что ключ под ковриком.
«Мы же за ней смотрим».
Тамара Семёновна пересчитала в уме, сколько раз дочь была у неё в гостях за последний год. Четыре раза. Три — по праздникам, один раз — когда надо было забрать старую дрель Николая, она понадобилась для ремонта.
Олег — два раза. На день рождения и когда чинил кран.
Катя — каждые выходные. И звонки каждый вечер в восемь.
Она доехала домой, поставила чайник и залаяла — то есть, она хотела заплакать, но вместо этого засмеялась, коротко, сухо, одним звуком, и сама удивилась этому звуку. Потом всё же заплакала. Недолго.
Потом выпила чай.
На следующий день она позвонила в нотариальную контору.
Не потому что обиделась. Точнее — не только поэтому. А потому что стала ясно думать. Бывает так: пока не услышишь чужих слов — сам себе не признаёшься. А услышишь — и всё встаёт на место.
Она всегда знала, кто рядом. Просто не думала, что это надо закрепить бумагой.
Нотариус принял её через три дня. Молодой, серьёзный. Выслушал, уточнил, объяснил. Тамара Семёновна сидела напротив него и говорила чётко: квартиру — Кате, она единственный внук, которому нужна жилплощадь в городе, она учится, она только начинает. Дачу — Олеговым детям, они младше, пусть будет у них место для лета. Деньги со сберкнижки — поровну всем троим внукам.
— Детям ничего? — спросил нотариус. Не осуждающе, просто уточнял.
— Детям ничего, — ответила она. — Им я уже помогла, пока могла. Теперь помогаю внукам.
Она подписала бумаги и вышла.
На улице было светло — редкий октябрьский день без туч. Она купила себе пирожок с капустой у метро, съела прямо там, не торопясь. Потом поехала домой.
Валентина позвонила через неделю. Привычный голос — деловитый, быстрый.
— Мам, ты на той неделе просто ушла, я даже не поняла. Ты приходила?
— Приходила. Забыла кое-что.
— А торт куда делся?
— Оставила соседке. У неё день рождения был.
Пауза.
— Понятно. Ну ладно. Мам, у меня к тебе разговор есть. Серьёзный. Мы с Олегом хотели поговорить про квартиру, про твои планы. Ты ведь думала про завещание? Нам кажется, лучше сделать это сейчас, пока всё хорошо, чтобы потом не было вопросов.
Тамара Семёновна помолчала секунду.
— Я уже сделала.
— Что? Когда?
— На прошлой неделе. У нотариуса была.
Другая пауза. Совсем другая.
— И... как? Что ты написала?
— Квартиру Кате. Дачу Олеговым детям.
— Катьке квартиру? — голос у Валентины стал чуть выше. — Мам, но это... ты же понимаешь, это в центре, это... мы с Олегом рассчитывали...
— Я знаю, на что вы рассчитывали.
Тишина.
Тамара Семёновна слышала, как дочь дышит в трубку — часто, как человек, которому надо что-то сказать, но он не находит слов.
— Мам, ты подслушивала?
— Я пришла на день рождения. На полчаса раньше. Дверь была открыта.
Ещё тишина.
— Мам, мы не имели в виду ничего плохого. Мы хотели по-честному...
— По-честному, — повторила Тамара Семёновна. — Вот и хорошо. Я тоже написала по-честному.
Она не говорила это злобно. Просто спокойно.
— Ты Кате дала квартиру за то, что она звонит? — голос у Валентины был тихий, обиженный. — Я тоже звоню. И приезжаю.
— Валя, — сказала Тамара Семёновна, — у меня обострение в колене в марте было. Ты помнишь?
Пауза.
— Я не...
— Катя помнит. Она привезла мазь и сидела со мной три часа. Ты помнишь, что я не ем гречку?
— Ну, мам...
— Катя помнит. Ты помнишь, что у меня в шкафу на третьей полке?
Валентина молчала.
— Это не упрёк, — сказала Тамара Семёновна. — Ты занятой человек. Олег занятой. Я понимаю. Но квартиру, которую мы с папой строили тридцать лет, я хочу отдать тому, кто рядом. Это моё решение. Я его приняла.
— Значит, нам ничего?
— У вас есть жильё. У Кати нет. У неё молодость, учёба, подработки, чтобы снимать комнату. Мне кажется, вы справитесь лучше неё.
Долгая тишина.
— Я не знаю, что сказать, — произнесла Валентина наконец.
— Ничего не нужно говорить.
Они ещё поговорили немного — ни о чём, про погоду, про то, что у Валентины течёт кран. Потом попрощались.
Олег позвонил на следующий день. Говорил громче Валентины, обиженнее.
— Мам, ты же понимаешь, что это несправедливо? Я твой сын. Я столько лет...
— Олег, — сказала она, — ты чинил мне кран в феврале. Я помню. Спасибо тебе за это.
— Ну вот, а ты...
— И больше ты не приезжал. Я не упрекаю. Просто говорю, как есть.
Он помолчал.
— Ты написала завещание назло нам.
— Нет. Я написала, как хотела всегда. Просто раньше не торопилась, думала — успею поговорить с вами сначала. Потом поняла: лучше сделать, а потом говорить.
— Потому что знала, что мы не согласимся.
— Потому что это моё решение, а не ваше.
Олег ещё что-то говорил — про справедливость, про то, что Катя молодая и деньги ей всё равно, про то, что квартира в центре требует ухода, а он готов заниматься. Тамара Семёновна слушала.
Потом сказала:
— Олег, ты помнишь, как папа говорил: всё, что нажито — детям и внукам?
— Помню.
— Вот я и отдаю. Детям и внукам. Вы — дети. Они — внуки. Вам уже отдавала, пока папа был жив и пока могла. Теперь — им.
Он замолчал.
— Это не разговор, — сказал он наконец. — Ты просто не хочешь слушать.
— Я слушаю. Просто решение уже принято.
Они распрощались сухо.
Вечером, в восемь ровно, позвонила Катя.
— Привет, бабушка. Как ты?
— Хорошо, — сказала Тамара Семёновна. — Сегодня хорошо.
— Я в субботу приеду. Привезу тебе тот чай, который ты хотела. И пирог испеку, ты же любишь с яблоками?
— Люблю.
— Отлично. Рассказывай, как неделя прошла.
Тамара Семёновна рассказывала. Про нотариуса не сказала — не потому что скрывала, просто это было не то, о чём нужно говорить прямо сейчас.
Катя слушала, смеялась в нужных местах, спросила про колено.
В восемь сорок пять попрощались.
Тамара Семёновна положила телефон и посмотрела в окно. Октябрь, фонари, последние листья на тополях под окном. Николай когда-то сказал: не люблю эти тополя, листья засоряют двор. Она ответила: зато летом тень.
Квартира стояла тихая, тёплая.
Она не знала, правильно ли поступила. Может, надо было сначала поговорить с детьми — открыто, не из коридора, а за столом. Может, они бы услышали.
Но она слышала их в кухне, и они не думали, что её нужно спрашивать.
Бывает так: сначала делят, потом объясняют.
Она сделала наоборот: сначала решила, потом объяснила.
Правильно ли — не знала.
Но в восемь вечера телефон звонил. И это было точно.