Раиса Михайловна путешествовала много — в основном по вкладкам браузера. У неё была папка «Мечта», подпапка «Мечта 2.0» и ещё одна, тревожная, — «Пока есть здоровье». Она знала, что в Киото нельзя есть на ходу, что римские питьевые фонтанчики называются «насони» (она произносила это с лёгким нажимом, как пароль), а в парижском метро сумку «держат фронтально». Сама дальше санатория «Зорька» не выезжала, но об этом в беседах деликатно умалчивала.
Утро начиналось с ритуала: кофе без сахара (она «на интервальном»), сыворотка «с пептидами» по массажным линиям и пятнадцать минут travel-блогерши Ляли, которая «находила себя» то на Бали, то в Сванетии. Раиса кивала: новые впечатления, по её данным, «отращивают нейронные связи» и «отодвигают деменцию». Деменции она боялась предметно — у соседки.
На холодильнике висел «вижн-борд»: Эйфелева башня, ворота-тории, бокал просекко на фоне лазурного, и в центре — её собственное фото десятилетней давности, где она в шляпе и на четыре килограмма легче. Под столом стоял чемодан-спиннер «на четырёх колёсах, чтобы катить, а не тащить», купленный два года назад «под поездку». Поездка не случилась, но чемодан был «инвестицией в себя». Подругам она говорила одно и то же, с интонацией человека, уже стоящего у трапа: «Девочки, нельзя всё откладывать. Жизнь — она здесь и сейчас».
В агентстве «Меридиан-тур» пахло освежителем «океанский бриз» и чужими отпусками. Раиса выложила на стол папку с распечатками, цветными стикерами и ламинированной картой мира.
— Мне нужен маршрут, — сказала она. — Париж, Рим и, если по деньгам сложится, Токио. Я понимаю, что амбициозно. Но я к этому шла.
Девочка-менеджер, Кристина, с наращёнными ресницами и бейджем, чуть подобралась.
— Давайте посмотрим. На какие даты, бюджет какой ориентировочно?
— Бюджет… — Раиса поправила очки. — Я считаю, на впечатлениях экономить — это самообман. — Она достала блокнот, где сумма была обведена дважды. Произнесла её тихо, как диагноз.
Кристина застучала по клавишам. Лицо у неё стало вежливо-сосредоточенным — таким, каким становится лицо, когда человек ищет, как сказать неприятное помягче.
— Так… Япония — это виза, перелёт сейчас с двумя пересадками, плюс отели в сезон… — Она развернула монитор. — Вот по троечке только перелёты выходит.
Раиса посмотрела на цифру. Цифра посмотрела на Раису.
— Это за бизнес-класс? — спросила она с надеждой.
— Это эконом. Базовый тариф, без багажа.
Повисла пауза. Раиса медленно провела пальцем по ламинированной карте — от Москвы куда-то в сторону Тихого океана — и палец как-то сам остановился, не доехав.
— А если убрать Токио, — сказала она бодро, перегруппировываясь. — Токио мы… отложим на следующий год. Сделаем европейский блок. Это даже логичнее: культурно цельно.
— Париж–Рим уже реальнее, — оживилась Кристина и снова застучала. Назвала вторую цифру. Цифра была меньше, но всё равно с характером.
В сумке завибрировал телефон. Раиса глянула на экран — «Леночка» — и, помедлив, отвела звонок. Через минуту пришло сообщение. Она прочитала, не вынимая телефон до конца, одними глазами. Что-то про то, что у дочери «полетел» котёл, что зима на носу, что «мам, я отдам, честно, как премию дадут».
Раиса убрала телефон в сумку. Аккуратно. Молча сложила ламинированную карту вчетверо, хотя складывать её было совершенно незачем.
— Знаете, Кристина, — сказала она ровным голосом гида. — Я, пожалуй, не буду спешить. Европа от меня не убежит. Глупо ехать «галопом», правда? Нужно ведь не отметиться, а прожить место. Прочувствовать.
— Конечно, — с облегчением согласилась Кристина. — Можно спокойно подкопить, выбрать сезон.
— Именно. А пока… — Раиса побарабанила пальцами по папке. — У вас же есть что-то по России? Что-нибудь восстановительное. Знаете, сейчас все помешаны на wellness-турах, на «детоксе», на этой их «осознанной медленности». А мы и не заметили, как у нас под боком всё это есть.
Кристина обрадовалась знакомому жанру:
— Санатории? Полно. Минводы, Карелия, есть Подмосковье недорого.
— Подмосковье, — кивнула Раиса так, будто это была её идея с самого начала. — «Зорька» у вас не проходит? Под Каширой. Сосны, грязи, скандинавская ходьба. Я слышала, там терренкур обновили.
— Сейчас гляну… есть! Тур выходного дня, со скидкой по «раннему бронированию».
Раиса смотрела, как девочка вбивает её данные, и на секунду — пока курсор мигал в графе «город назначения» — лицо у неё стало совсем тихим.
«Сосны как сосны, — подумала она. — Везде ведь, в общем, одно небо».
Но это длилось недолго. Она уже снова выпрямилась, подтянула папку к себе.
— А распечатайте мне заодно памятку, что брать. И, Кристина, миленькая, запишите: я к вам через год вернусь, в феврале. По Японии. Я там одну деревню присмотрела, неизвестную, не туристическую — настоящую. Цветение сакуры по специальному прогнозу ловят, вы знали? «Сакура-дзэнсэн». Фронт цветения. Вот это я хочу застать. Вот ради этого, я считаю, и стоит жить.
Она убрала в сумку путёвку в «Зорьку», ламинированную карту мира и блокнот с обведённой дважды суммой. Чемодан-спиннер «на четырёх колёсах», конечно, не понадобится — до Каширы и сумки на колёсиках хватит, — но она решила взять его всё равно. Должен же он наконец куда-то поехать.
«Устрицы для двоих»
Раиса Михайловна давно не просто ела — она «осознанно питалась». Холодильник делился на зоны, как город на районы: на верхней полке жила банка с комбучей («не гриб, Тамар, а симбиотическая культура»), рядом — урбеч из тёмного кунжута «для микробиома», паста мисо «Хикари» и спирулина в таблетках, от которой во рту стоял привкус пруда. Дверца была отдана адаптогенам: ашваганда «от кортизола», мака «для энергии», порошок ягод асаи с обещанием на банке «перезагрузить клетки».
Она читала составы в магазине так, как другие читают завещание: близко поднеся к глазам, шевеля губами. Боялась трёх вещей — «глутамата», «пальмы» и «Е-шек». Подругам, которые жаловались на самочувствие, ставила диагноз с ходу: «Убери глютен и увидишь». Сама при этом была то «на кето», то «на интервальном», то на «интуитивном питании» — последнее удобно тем, что разрешало всё, если «прислушаться к телу». Тело, если честно, всё чаще просило жареной картошки и пирожка с капустой из ларька у метро, но Раиса с телом в этом вопросе не церемонилась: считала его «неосознанным».
Раз в неделю она смотрела фуд-блогера, который ездил по миру и «открывал вкусы». После каждого выпуска у Раисы появлялась новая цель. На этой неделе целью были устрицы. «Я в свои годы ни разу не пробовала живых устриц, — сообщила она Тамаре по телефону тоном человека, обнаружившего пробел в образовании. — Это же стыдно. Надо расширять палитру. Я угощаю».
Гастробар «Корни» был весь в бетоне, лампочках Эдисона и официантах в фартуках. Тамара, оглядевшись, сразу заскучала.
— Рай, тут даже борща нет.
— Тамара. — Раиса понизила голос, как в музее. — Сюда не за борщом.
Она взяла меню обеими руками и углубилась. Палец её скользил по строчкам со значением.
— Так… Возьмём сет из шести. «Фин де клер», — произнесла она с французским придыханием, отчего вышло «Фен-де-клер». — Это с лёгкой ореховой нотой. И белого. Сухого.
Официант принял заказ и удалился. Раиса откинулась, обвела зал взглядом и чуть приподняла подбородок — так она сидела, когда чувствовала себя на своём месте.
Принесли блюдо: широкая тарелка с колотым льдом, на льду — шесть маленьких раковин, долька лимона, какой-то соус в наперстке. Тамара наклонилась, рассматривая.
— И это всё? За такие деньги?
— Тамара. Ты ешь не объём. Ты ешь… опыт.
— Я ем сопли в ракушке, — сказала Тамара честно и отодвинулась.
Раиса сделала вид, что не услышала. Взяла раковину, как учил блогер — двумя пальцами, аккуратно. Капнула лимон. Лимон, не предупредив, брызнул ей в глаз. Она моргнула, но позы не сдала. Поднесла раковину к губам, наклонила.
Устрица скользнула в рот — холодная, слизкая, солёная, живая каким-то совершенно не тем образом, какого Раиса ждала. На мгновение глаза у неё стали очень круглыми. Горло дёрнулось. Где-то на дне сознания тихо взвыл пирожок с капустой.
Она проглотила. Выдохнула. И, помолчав ровно одну секунду, сказала:
— М-м. Вот это, я понимаю, минеральность. Чувствуешь? Море. Прямо йод.
— Не буду, — отрезала Тамара. — Я лучше вот эту картошку фри возьму. По-нашему.
Раиса посмотрела на оставшиеся пять раковин. Они смотрели на неё в ответ — холодно, по-балтийски равнодушно. Отступать было некуда: она угощала, она настаивала, она «расширяла палитру».
Она съела вторую — уже зная, что́ будет, и оттого ещё мужественнее. Третью запила вином большим глотком. На четвёртой её лицо приобрело сосредоточенное выражение человека, переходящего реку по камням.
— Очень… свежо, — сказала она.
Подошёл официант:
— Как вам устрицы?
— Изумительно, — отозвалась Раиса мгновенно, рефлекторно, «в восторге». — Тонкая работа.
Когда он ушёл, она тихо поправила салфетку на коленях и на секунду перестала держать спину прямо.
«Господи, — подумала она. — Ну хоть бы хлеба тут давали».
Принесли счёт. Раиса глянула на сумму и, не дрогнув лицом, мысленно сравнила её с путёвкой в «Зорьку». Получилось обидно. Но она отсчитала купюры с достоинством женщины, которая платит за впечатление, а не за еду.
На улице Тамара поёжилась:
— Идём ко мне. У меня пироги вчерашние, с капустой да с яблоком. Подогрею.
Раиса хотела по привычке сказать что-то про «тесто», про «инсулиновый отклик». Открыла рот. И вдруг почувствовала такую простую, такую честную тоску по горячему пирогу, что только кивнула.
У Тамары на кухне пахло домом. Раиса откусила от пирога с капустой, закрыла глаза — и на лице у неё впервые за вечер появилось то самое, настоящее, не отрепетированное «м-м».
— Слушай, — сказала она с набитым ртом. — А ведь капуста-то у тебя квашеная? Сама?
— Сама, в бочонке.
— Тамара. — Раиса вдруг оживилась, прожевала, подняла палец. — Так это же ферментация! Это же натуральные пробиотики, живые культуры! Это, считай, наша русская комбуча. Это слоу-фуд, понимаешь? Это сейчас в мире на вес золота. С можжевельником, говорят, ещё интереснее «нота» получается.
Тамара молча подвинула ей второй пирог.
А Раиса уже доставала телефон — записать, пока не забыла, новое слово, услышанное у блогера. Том-ям. «Вот его-то, — подумала она, дожёвывая капусту, — обязательно надо попробовать. Говорят, обнуляет рецепторы».
«Поговорить»
Раиса Михайловна знакомилась легко и повсюду: в очереди в поликлинике, в лифте, у весов в аптеке. Достаточно было паузы — заминки, вздоха соседа, неудачно припаркованной тележки в магазине, — и она уже была в деле. «Вы только не обижайтесь, я человек прямой», — начинала она, и человек, как правило, обидеться не успевал, потому что дальше говорила в основном Раиса.
Память у неё была устроена под людей. Она помнила, у кого из соседок «щитовидка», у кого зять «пьющий, но рукастый», у кого внук «в айти, но без девушки». Чужие диагнозы она хранила бережнее своих и при встрече справлялась о них первым делом: «Ну как ваш сахар? А давление? Я ж говорила — уберите вечером глютен». Советы она раздавала щедро, не дожидаясь просьбы, — про адаптогены, про «кортизол», про то, что «всё от нервов и от обезвоживания». Себе при этом помочь как-то не успевала.
Вечерами, когда Леночка не звонила (а Леночка теперь звонила реже — «работа, мам, ты пойми»), в квартире делалось очень тихо. Тишину Раиса не любила. При тишине лезли мысли про соседку с деменцией. Поэтому она снова шла «подышать», и во дворе обязательно кто-нибудь находился. С кем-нибудь обязательно завязывалось.
В «Зорьку» она наконец-то выбралась — «тур выходного дня» растянула до десяти суток, «раз уж приехала восстанавливаться». Сосны вокруг стояли ровно те же, что на её прошлогоднем «вижн-борде», только настоящие. Раиса вышла на обновлённый терренкур, в спортивном костюме и с палками для скандинавской ходьбы, готовая «разгонять лимфу».
На скамейке у второго поворота сидела женщина в панаме. Раиса притормозила — профессионально, как охотник.
— Отдыхаете? Правильно. Сердце беречь надо. У вас как с давлением?
Женщина медленно повернулась. Глаза у неё были спокойные, обстоятельные глаза человека, у которого впереди весь день и весь собеседник.
— Валентина Семёновна, — представилась она. — С давлением у меня, милочка, история. Мне ведь три врача отказали. Три! А вылечил — кто бы вы думали? Целитель из Сергиева Посада. По дате рождения считает. У меня, оказывается, девятка в матрице перекрывает энергию почек.
— А, ну это… — Раиса оживилась, чуя родную тему. — Я как раз по адаптогенам. Ашваганда, знаете, прекрасно снижает кор…
— Ашваганда! — Валентина Семёновна всплеснула руками так, будто Раиса предложила ей подорожник. — Что вы. Я на пиявках. И на гречке зелёной, пророщенной. Вы пророщенную ели? Не ту, что в пачке, а живую, на марлечке? Нет? Ну вот видите. А мой Толик — он в Германии, у него своя клиника — он мне прямо сказал: мама, всё, что вы тут пьёте, — деньги на ветер.
Раиса открыла рот.
— У меня вот тоже дочь говорит…
— Дочь — это хорошо, но сын — это сын, — отрезала Валентина Семёновна и поехала дальше. Про Толика. Про клинику. Про невестку, которая «неплохая, но холодная». Про то, как она, Валентина, в девяносто восьмом потеряла вклад, и как ей это «вышло на поджелудочную».
Раиса слушала. Сначала кивала с готовностью человека, который вот-вот вставит своё. Потом — просто кивала. Палки для ходьбы она поставила рядом, потом прислонила к скамейке, потом тихо опустилась на край скамейки сама. Лимфа разгоняться передумала.
Она пыталась трижды. На «вкладе» хотела рассказать про путёвку, что дороже устриц. На «поджелудочной» — про мисо и ферментацию. На «холодной невестке» почти прорвалась с Леночкой. Но Валентина Семёновна обладала редким даром: она не нуждалась в собеседнике, ей достаточно было свидетеля.
Солнце сместилось. Сосны пахли смолой и санаторием.
«Господи, — подумала Раиса, глядя на увлечённый профиль Валентины Семёновны. — Я ведь точно так же. Бедная Тамара».
Мысль кольнула и тут же спряталась — слишком неудобная, чтобы держать её долго.
Минут через сорок она всё же поднялась — сослалась на грязевые ванны, которых не было в расписании, подхватила палки и пошла, чувствуя спиной, что Валентина Семёновна доскажет про Толика и без неё, в пространство.
В столовой к ужину давали запеканку. Раиса села, выдохнула, придвинула стакан компота — и наконец-то побыла одна. Тишина оказалась не страшной, а почти приятной. Она даже успела подумать, что, может, так и надо иногда — просто помолчать, послушать сосны.
Длилось это недолго.
За соседний стол опустился новенький — мужчина лет шестидесяти, аккуратный, с растерянным лицом первого дня, не знающий, где брать хлеб. Он огляделся. Поймал на секунду паузу — ту самую, заминку, вздох.
Раиса выпрямилась. В груди потеплело знакомым, охотничьим.
— Вы только не обижайтесь, я человек прямой, — сказала она, придвигая ему хлебницу. — Хлеб вон там. Вы первый раз? По лицу вижу. А с давлением у вас как? Нет, вы не думайте, я не из любопытства. Я вам как родная скажу: всё ведь от нервов и от обезвоживания. Вы воду-то пьёте?
Мужчина моргнул, не успев испугаться.
А Раиса уже устраивалась поудобнее, придвигала компот поближе — разговор намечался долгий.