Как русская литература вышла из «Шинели» Гоголя, так и новоевропейская общественно-политическая мысль восходит к идеям французских просветителей.
Текст: Наталия Таньшина
С именами Жан-Жака Руссо и Шарля Луи Монтескьё связано формирование ключевых концепций общественного договора и народного суверенитета (о чем писал Руссо), а также идей разделения властей, правового государства и свободы (что стало основой взглядов Монтескьё). Это известно очень многим. А вот о том, что именно эти просветители стояли у истоков теоретического оформления идеи «русской угрозы» и в целом представлений о том, что «дикая и варварская» Россия является антиподом «цивилизованной» Европы, знают гораздо меньше. Преобладающая часть интеллектуальной элиты Франции и Европы с середины XVIII века прочно усвоила этот высокомерно-враждебный взгляд. Так что же эти властители дум «передовой» Европы писали о нашей стране?
«Цивилизация» и «прогресс» были ключевыми понятиями философии Просвещения. Однако в 1760-е годы содержание самого термина «цивилизация» начинает меняться. Если прежде для того, чтобы претендовать на звание «цивилизованной» страны, было необходимо создать обширную империю, завоевать новые земли, развивать искусства и ремесла, то отныне на первый план выходят иные критерии: личные свободы, политические права, отрицание деспотизма и крепостничества. Все это сказалось на представлениях просветителей о России и ее правителях, поскольку именно посредством этих критериев они оценивали степень ее «цивилизованности».
«Русские никогда не станут истинно цивилизованными»
Преобразования первого российского императора Руссо оценивал следующим образом: «Петр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения, того, что творит и создает все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была не к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совершенно не понял, что он еще не созрел для уставов гражданского общества. Он хотел сразу просветить и благоустроить свой народ, в то время как его надо было еще приучать к трудностям этого. Он хотел сначала сделать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создать русских. Он помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством. Российская империя пожелает покорить Европу – и сама будет покорена. Татары, ее подданные или ее соседи, станут ее, как и нашими, повелителями…»
Руссо потребовалось совсем немного слов, чтобы буквально отчеканить и на века закрепить основные стереотипы восприятия России: Петр слишком рано начал цивилизовать русских; он стремился лишь подражать Европе, не понимая национальной специфики; в результате русские сформировались как нация подражателей, неспособных к творческому созиданию, но стремящихся к завоеваниям и покорению Европы. Как пишет современный швейцарский политолог и общественный деятель, автор книги о западной русофобии Ги Меттан (см.: «Русский мир.ru» №7 за 2015 год, статья «Идеологический фронт истории»), тезис Руссо в дальнейшем станет необычайно популярным на Западе. По мнению исследователя, этими словами Руссо берет на себя ответственность за миф о «русском завоевателе», который появится в фальшивом «Завещании Петра Великого» (см.: «Русский мир.ru» №10 за 2022 год, статья «История одного фейка»).
«Унизительный приговор»
Можно сказать, что Руссо на века запрограммировал восприятие нашей страны на Западе, или вынес России «унизительный приговор», как написал об этом в XIX веке русский историк Иван Иванович Иванов (1862–1929). «Вы видите, – более унизительного приговора для целой нации произнести невозможно. Корсиканцы могут явить неслыханную меру доблести, поляки способны переделать свою вздорную конституцию и даже, пожалуй, переработать свой национальный характер и пообчиститься от рабства, заедающего их общественные отношения, но русским – ни вперед, ни назад. Они так и осуждены погибнуть на месте нравственным измором».
Как замечал Иванов, создается впечатление, будто Руссо «лично потерпел обиду от русского правительства или русского народа», и подчеркивал, что «так именно чувствовали себя и прежние судьи России». Безусловно, «плебей по происхождению и демократ по убеждениям», как называет Руссо уже современный отечественный историк, Сергей Алексеевич Мезин, он «a priori не мог быть апологетом Петра, деспотизм которого не отрицали даже его поклонники». Например, тот же Вольтер.
Анализируя взгляды Руссо на Россию, необходимо учитывать полонофильство не только этого мыслителя, но и в целом французов. Характерно, что Дидро в этом отношении придерживался иной позиции. Он писал: «Мы вполне искренне считаем расчленение Польши делом свершившимся. Мы убеждены, что раздел этого барана станет когда-нибудь источником длительной свары между тремя волками. Должен признаться, зрелище это доставит нам удовольствие, в особенности если при этом хорошенько достанется Австрии». Руссо же, горячо сочувствуя несчастьям поляков, более того, создавая для них проект конституции, воспринимал Россию именно через противопоставление «польской свободы» «русскому рабству» и страшился нового «татарского нашествия» на Европу. И.И. Иванов так писал о взглядах Руссо, которые тот изложил в своем проекте польской конституции: «На русских действует только кнут и деньги. На всех людей свободных, – просто людей, они смотрят с презрением. Кто не раб по натуре, – тот им враг. И поляки, как свободный народ, уже тем самым ненавистны русским». В то же время, как справедливо отмечает известный отечественный франковед Петр Петрович Черкасов, Франция, всегда демонстративно выступавшая «защитницей Польши от покушений на ее территориальную целостность со стороны более сильных соседей», тем не менее по разным причинам «не предприняла никаких решительных действий, чтобы не допустить ликвидации Польши как независимого государства в результате трех разделов…».
Взгляд на Россию через противопоставление «польской свободы» и «русского деспотизма» будет востребован в Европе и в XIX столетии. Чем большей «мученицей» будет представляться Польша, тем большей «мучительницей» будет выглядеть в глазах европейских пропагандистов Россия.
Именно Руссо популяризировал целый ряд метафорических формул о России, которые впоследствии получили статус историографических клише. Это идеи о том, что цивилизация была привнесена в страну, для этого еще не созревшую, что она носила подражательный характер, что Петр пытался сделать из дворян немцев или англичан, а не цивилизованных русских. В то же время женевский философ опирался на давно укоренившуюся традицию восприятия России, и его выводы не особенно отличались от суждений европейских путешественников эпохи Ренессанса.
Иван Иванович Иванов в конце XIX века так писал об этом: «Скажите, многим ли отличается эта характеристика от выводов иностранцев, гостивших в Москве? В течение двух столетий русские стали даже хуже, чем были раньше: тогда они, по крайней мере, были оригинальными, хотя и весьма отвратительными варварами, а теперь эти варвары напялили на себя чужие костюмы, но остались по-прежнему дикарями, рабами и изменниками».
Борода как символ свободы
Интерес Монтескьё к России, как и в случае с Вольтером, имел философскую основу. В «Персидских письмах» (1721), которые символизировали начало эпохи Просвещения во Франции, Монтескьё транслирует известные со времен Сигизмунда фон Герберштейна и Адама Олеария штампы о деспотичной власти царя, перед которым все рабы; об «ужасном климате»; диких нравах; огромных пространствах и Сибири; о московитских женщинах, которым нравилось, что их бьют мужья: «Они не могут понять, что сердце мужа принадлежит им, если он их не колотит как следует». Вот, значит, каковы истоки еще одного устойчивого мифа!
Признаком новых времен является лишь авторское замечание о том, что Петр «захотел все переменить», однако «у него вышли большие неприятности с ними (московитами. – Прим. авт.) по поводу их бород, а духовенство и монахи немало боролись, отстаивая свое невежество». Как иронично заметил И.И. Иванов, рассуждая о взглядах Монтескьё, русские в середине XVIII века «все еще имеют одно представление о свободе: она – право носить бороду. Это самый существенный пункт в политических воззрениях русской нации».
Заканчивает письмо Монтескьё такой характеристикой Петра Великого: «Он стремится к тому, чтобы искусства процветали, и ничем не пренебрегает, чтобы прославить в Европе и Азии свой народ». Правда, автор не забывает упомянуть о «природной суровости» «царя-бродяги».
Французский просветитель хотя и был самостоятельным в своих выводах, вероятно, использовал факты, приведенные Вольтером в «Истории Карла XII». Он не стремился собирать источники о России, лишь использовал то, что было в его библиотеке, а потому не очень заботился о точности фактов и ссылок.
«Страх, прибавленный к страху»
В своей самой известной книге – трактате «О духе законов» (1748) – допетровскую Русь Монтескьё оценивал в духе Вольтера и исходил из традиционных представлений о «варварстве московитов», отмечая, что еще в конце XVII века «Москва была в Европе столь же мало известна, как Крым».
Московская Русь в описании Монтескьё – образец деспотичного государства, единственным источником власти в котором является воля монарха, а власть держится исключительно на страхе. Последний, в свою очередь, является основой религии русских: «она – страх, прибавленный к страху». Тезис о том, что страх является квинтэссенцией жизни в России, отныне прочно закрепится в сознании европейцев.
Преобразования Петра рассматриваются Монтескьё как попытка «освободиться от деспотии»: «Посмотрите, с каким усердием старается московское правительство освободиться от деспотизма, который тяготит его даже более, чем его народы». Однако результаты преобразований он оценивает весьма сдержанно: Петр так и не смог изменить деспотичной сущности своего государства.
Что касается попыток императора цивилизовать свой народ, то есть воспитать в нем европейские нравы и обычаи, то в этой области, по мнению Монтескьё, царю удалось сделать куда больше. «Легкость и быстрота, с которыми этот народ приобщался к цивилизации, неопровержимо доказали, что его государь был о нем слишком дурного мнения и что его народы вовсе не были скотами, как он отзывался о них, – писал Монтескьё. – Петр I сообщил европейские нравы и обычаи европейскому народу с такой легкостью, которой он и сам не ожидал». Характерно, что деспотизм Монтескьё выводит не из татарских порядков, а из географических особенностей России, полагая, что именно огромные размеры страны способствовали сохранению деспотичной формы правления.
С одной стороны, в концепции Монтескьё четко прослеживается уже ставшая к тому времени традиционной оптика «учитель – ученик»: отсталая Россия учится у передовой Европы. С другой – заявляя о том, что Петр «сообщил европейские нравы и обычаи европейскому народу», Монтескьё тем самым едва ли не первым из современников назвал русских европейцами, а российский климат посчитал весьма подходящим для успешного ученичества (хотя в «Персидских письмах», как читатель помнит, философ писал об «ужасном климате»).
Монтескьё, сторонник и один из родоначальников теории разделения властей, воспринимал третье сословие как важнейшее промежуточное звено между аристократией и беднейшей частью населения. Третьего сословия он не находил в России, и в дальнейшем тезис об отсутствии в нашей стране будущего среднего класса станет важнейшим критерием для обвинения ее в «нецивилизованности». Как отмечает Ги Меттан, для Монтескьё Россия являлась «воплощением отвратительного деспотизма, который не смогли смягчить даже благие намерения ее правителей».
Взгляд Монтескьё на Россию будет востребован либералами XIX века, считавшими себя наследниками его идей. Придя к власти во Франции в ходе Июльской революции 1830 года, они именно в среднем классе видели залог стабильности и процветания общества. А идеи об отсутствии в России среднего класса и, соответственно, противоположности самодержавной России либеральной Европе стали общим местом.
Итак, «открытие» просветителями России было весьма условным. С одной стороны, европейцы обнаружили обновленную, мощную и вполне европейскую Россию. С другой – новое восприятие России накладывалось на старую, давно укоренившуюся традицию, сформированную еще во времена Московской Руси. Кроме того, в очередной раз «открывая» нашу страну, европейцы описывали прежде всего самих себя. В результате образ петровской России подвергся определенной трансформации, но сохранил прежние стереотипы о «варварах Севера».
Философы века Просвещения продемонстрировали в концентрированном виде амбивалентный взгляд на Российскую империю. Одни грезили «русским миражом» и превозносили гений русского царя-реформатора, вырвавшего из состояния варварства свой народ и направившего его по пути цивилизации и прогресса. Другие – и таких было большинство в интеллектуальной элите Франции – с середины XVIII века прочно усвоили высокомерно-враждебный взгляд на Россию, сформированный во многом под влиянием идей Монтескьё и Руссо: взгляд через оптику превосходства как на варварскую страну, не имеющую ничего общего с европейской цивилизацией, способную лишь копировать, а не создавать что-то оригинальное. И, конечно, являющуюся для Европы постоянной угрозой.
Императрица Екатерина II и французский аббат
Примером такого подхода может служить работа аббата Шаппа д’Отроша (встречается другое написание фамилии – Отерош) «Путешествие в Сибирь», опубликованная в Париже в 1768 году.
В 1761 году по указанию короля Людовика XV автор совершил путешествие в Россию. Он посетил не только Петербург и Москву, но побывал и в Твери, Клину, Нижнем Новгороде, Казани, Чебоксарах, Козьмодемьянске, Вятке, Соликамске, Верхотурье, Екатеринбурге, Тюмени и доехал до Тобольска, где хотел наблюдать прохождение Венеры по солнечному диску, которое должно было случиться 6 июня 1761 года. Возможно, он стремился отчасти развеять «русский мираж», созданный Вольтером и Дидро.
В итоге французу не понравилось в нашей стране абсолютно все, а сама Россия, по его словам, не имела ничего общего с просвещенной Европой. Любопытно, что Дени Дидро в письме Екатерине II от 13 сентября 1774 года назвал сочинение Шаппа д’Отроша «дурачеством». А в истории имя недовольного аббата осталось не благодаря его работе, а из-за опровержения, написанного на его книгу и опубликованного в 1770 году под названием «Антидот». Как полагала французский историк и политолог Элен Каррер д’Анкосс, его автором была сама Екатерина II.
Аналогичные взгляды преобладали и в Англии. Так, в 1782 году энциклопедия «Британника» сообщала, что русские – это «жестокие, порочные, пьяные дикари, живущие в условиях абсолютной деспотии». При этом подчеркивалось, что им принадлежит «очень большое и могущественное королевство Европы».
Двойственный взгляд на петровские преобразования и их последствия был характерен и для последующих столетий. Западные авторы буквально цитировали упомянутых просветителей. Так, в конце XIX века Анатоль Леруа-Болье писал о том, что Петр Великий, как ребенок или дикарь, зачастую заимствовал только внешнюю сторону цивилизации: «Он изменял не людей, а одежды, не сущность, а названия», «он больше проникся институтами, нежели нравами, и именно их он хотел импортировать в свою страну».
Такой взгляд на Петра весьма иронично описал в 1861 году Федор Михайлович Достоевский: «Знают, что в России был император Петр, которого называют Великим, – монарх не без способностей, но полуобразованный и увлекавшийся своими страстями; что женевец Лефорт воспитал его, сделал его из варвара умным и внушил ему мысль завести флот и обрезать русским кафтаны и бороды; что Петр, действительно, обрезал бороды, и потому русские тотчас же сделались европейцами. Но знают и то, что, не родись в Женеве Лефорт, русские до сих пор ходили бы с бородами, а следовательно, не было бы и преобразования России».
Хотя в эпоху Просвещения оценки петровских преобразований были неоднозначными, неизменным оставалось фундаментальное неравенство субъекта и объекта, один из которых манипулировал другим. Поэтому вполне обоснованным представляется утверждение современного американского исследователя Ларри Вульфа о том, что разногласия между Вольтером и Руссо лишь подчеркивают, «что оба они оставались в рамках одного и того же восточноевропейского дискурса, дававшего им право свысока обращаться к объекту своих размышлений».
Таким образом, в целом образ России был выдержан в руссоистской традиции. Это было обусловлено как общепринятыми стереотипами восприятия, так и внешнеполитической доктриной версальского двора, отводившей России место политического захолустья Европы и потенциального врага Франции.
Эту позицию четко сформулировал французский король Людовик XV в инструкции своему посланнику в Санкт-Петербурге барону де Бретейлю. «Вы уже знаете, и я повторяю здесь предельно ясно, – писал король 10 сентября 1762 года, – что единственная цель моей политики в отношении России – удалить ее как можно дальше от участия в европейских делах <…> Все, что может погрузить русский народ в хаос и прежнюю тьму, выгодно для моих интересов. Для меня не стоит вопрос о развитии отношений с Россией. Достаточно поддерживать те, что уже имеются, не более…». Как видим, с тех пор мало что изменилось.
Какова бы ни была политика нашей страны, у Запада была и есть своя Россия, вовсе на нашу страну не похожая. Перефразируя Вольтера, можно сказать, что, «если бы России не было, ее следовало бы выдумать». В то же время искаженный образ России, созданный просветителями, в какой-то степени являлся следствием того, что она была для них объектом необычайного интеллектуального интереса. Интереса, а порой и любви. А от любви до ненависти, как известно, один шаг.