Письмо, о котором пойдёт речь далее, я обнаружила среди прочей корреспонденции в один из тех дождливых вечеров, когда редакция пустеет раньше обычного, а сумерки, кажется, наступают ещё до окончания рабочего дня. Конверт был самым обыкновенным, без каких-либо особенностей, способных привлечь внимание, однако имя отправителя показалось мне смутно знакомым. Лишь позднее я вспомнила, что встречала его однажды среди старых газетных вырезок, посвящённых железнодорожной катастрофе, произошедшей много лет назад.
Внутри находилось несколько аккуратно исписанных листов и короткая записка.
«Сударыня.
Вы просили читателей присылать истории, которые невозможно объяснить. Не стану утверждать, что моя история относится именно к таким. Возможно, всему произошедшему существует вполне разумное объяснение, которое оказалось недоступно лишь мне одному.
Однако всякий раз, когда мне приходится путешествовать ночью по железной дороге, я невольно вспоминаю одного попутчика и задаюсь вопросом, почему некоторые встречи происходят именно тогда, когда уже слишком поздно что-либо изменить.
С уважением,
Артур Блейк.»
Дальнейший текст я привожу без изменений.
⸻
Если память не изменяет мне, события эти произошли осенью 1894 года, когда смерть одного дальнего родственника вынудила меня совершить поездку в графство Нортумберленд, куда при иных обстоятельствах я, вероятно, никогда бы не отправился.
Покойного я почти не знал.
Нас связывало весьма отдалённое родство и несколько случайных встреч в детстве, память о которых давно поблёкла. Однако семейные обстоятельства сложились таким образом, что именно мне предстояло присутствовать при оглашении завещания и уладить некоторые дела, оставшиеся после его смерти.
Вечером, накануне отъезда, над Лондоном разразился затяжной осенний дождь, и к тому времени, когда я прибыл на вокзал, огромный стеклянный свод уже гудел от тысяч падающих капель, а воздух был наполнен запахом мокрого угля, пара и сырой одежды.
Поезд отходил поздно.
Такие рейсы всегда производили на меня особенное впечатление. В них присутствовало нечто странное и почти печальное. Дневные путешествия принадлежат живым людям, занятым своими делами, тогда как ночные словно существуют отдельно от привычной жизни. За окнами остаётся темнота, станции возникают из неё лишь на несколько минут, а пассажиры постепенно начинают напоминать случайных спутников, встреченных на дороге, которой не видно конца.
Мне досталось отдельное купе первого класса, чему я был искренне рад. День выдался утомительным, и перспектива провести несколько часов в тишине казалась весьма привлекательной.
Поезд уже готовился к отправлению, когда дверь неожиданно открылась.
В купе вошёл пожилой господин.
Теперь, спустя столько лет, я не могу без некоторого удивления вспоминать первое впечатление, которое он на меня произвёл. Ничего необычного в его внешности не было. Скорее наоборот. Он принадлежал к числу тех людей, чьё присутствие вызывает доверие почти мгновенно. Его одежда отличалась безупречной аккуратностью, движения были спокойными и неторопливыми, а лицо обладало той особенной доброжелательностью, которая чаще встречается у людей старшего поколения.
Извинившись за вторжение, он занял место напротив и снял перчатки.
Поезд тронулся.
Несколько минут мы ехали молча.
За окном медленно уплывали последние огни Лондона. Дождь стекал по стеклу длинными серебристыми полосами, превращая внешний мир в неясное мерцание света и тени, а мерный стук колёс постепенно создавал то особенное настроение ночной дороги, когда разговор между совершенно незнакомыми людьми начинает казаться естественным и даже неизбежным.
Первым заговорил мой спутник.
Он поинтересовался целью поездки.
Я ответил.
Затем разговор каким-то образом перешёл к вопросам наследства, семейной памяти и тем странным связям между людьми, которые сохраняются даже после многих лет молчания.
Помню, что старик слушал чрезвычайно внимательно.
Не перебивая.
Не торопясь с ответами.
Именно это качество особенно располагало к нему.
В наше время подобная способность встречается редко.
Наконец он произнёс:
— Забавно, не правда ли, что иногда смерть человека заставляет нас узнать о нём больше, чем вся его жизнь.
Я согласился.
Тогда он слегка улыбнулся и посмотрел в окно.
— А ведь бывает и наоборот, — продолжал он спустя некоторое время. — Иногда человек умирает именно потому, что не успел рассказать того единственного, что следовало рассказать.
Не знаю почему, но эти слова запомнились мне особенно хорошо.
Возможно, причиной стала интонация.
Возможно, выражение его лица.
А возможно, лишь то обстоятельство, что позже мне довелось вспоминать этот разговор бесчисленное количество раз.
Снаружи становилось всё темнее.
Огни редких станций возникали за стеклом и исчезали почти мгновенно, а дождь между тем усиливался.
Мы говорили о книгах, путешествиях, старых домах и железных дорогах. Мой спутник оказался человеком удивительно образованным и обладал той редкой манерой вести беседу, при которой собеседник невольно начинает рассказывать о себе гораздо больше, чем намеревался.
В какой-то момент разговор коснулся местности, куда я направлялся.
Именно тогда произошло первое обстоятельство, показавшееся мне странным.
Старик знал графство Нортумберленд необычайно хорошо.
Он описывал дороги, деревни и старые усадьбы с такой точностью, словно покинул их лишь вчера.
Более того, несколько раз он упомянул места, о которых я прежде слышал от своего покойного родственника.
Когда же я выразил удивление его осведомлённостью, на лице старика появилось выражение, которое теперь вспоминается мне с особенной отчётливостью.
Это была не улыбка.
Скорее тень улыбки.
Краткая и печальная.
— Некоторые места остаются с человеком значительно дольше, чем следовало бы, — сказал он.
И после этих слов впервые за весь вечер мне стало немного не по себе.
Не из-за самого ответа.
А из-за ощущения, будто мой спутник говорит не о местах. И не о дорогах, а о чём-то совсем другом.
Возможно, на этом странное ощущение и закончилось бы, если бы разговор вскоре не принял направление, которого я никак не ожидал.
Поезд между тем уверенно двигался на север. Дождь не прекращался. Иногда он ослабевал настолько, что за окном начинали проступать очертания деревьев и редких построек, но затем вновь усиливался, превращая стекло в сплошную дрожащую завесу. Внутри купе царило приятное тепло, и лишь равномерный стук колёс напоминал о том, что мы продолжаем путь через ночную страну, давно погрузившуюся в сон.
Не помню, каким образом разговор коснулся семейных дел. Вероятно, поводом послужило моё предстоящее участие в оглашении завещания. Так или иначе, спустя некоторое время старик неожиданно спросил, были ли у меня близкие отношения с покойным родственником.
Я ответил отрицательно.
— Тогда, вероятно, вы мало знаете о его жизни, — заметил он.
— Полагаю, что так.
— А о его брате?
При этих словах я слегка удивился.
Дело в том, что у покойного действительно когда-то был брат, однако умер он ещё до моего рождения, и в семье о нём почти не говорили.
— Боюсь, совсем ничего, — признался я.
Старик медленно кивнул.
Несколько секунд он смотрел в окно, словно наблюдая не за дождём, а за какими-то далёкими событиями, происходившими много лет назад.
— Это печально, — произнёс он наконец. — Человек исчезает тогда, когда о нём перестают рассказывать.
Не знаю почему, но эти слова заставили меня вспомнить старую семейную фотографию, которую я однажды видел в доме тётушки. На ней были изображены двое молодых мужчин. Один из них являлся моим родственником. Имя второго я уже не помнил.
Теперь мне кажется странным, что именно эта фотография всплыла тогда в памяти.
Старик между тем продолжал говорить.
Он рассказывал о провинциальных городках, через которые пролегала железная дорога, о людях, давно покинувших этот мир, о старых гостиницах и станциях, которых больше не существовало. Причём рассказывал так, словно видел всё это вчера.
Несколько раз мне даже пришло в голову, что возраст моего спутника должен быть значительно больше, чем кажется на первый взгляд.
Однако подобная мысль была настолько нелепой, что я тут же отбросил её.
В какой-то момент поезд начал замедлять ход.
За окном показались редкие фонари небольшой станции.
Название её я теперь уже не помню.
Помню лишь, что старик вдруг замолчал.
Впервые за весь вечер.
Он внимательно посмотрел наружу.
Очень внимательно.
С такой сосредоточенностью, будто ожидал увидеть кого-то среди пустого перрона.
Поезд остановился.
Никто не вошёл.
Никто не вышел.
Через несколько минут движение возобновилось.
И только тогда мой спутник словно очнулся от задумчивости.
— Простите меня, — сказал он с едва заметной улыбкой. — Некоторые привычки оказываются удивительно живучими.
Я хотел спросить, что именно он имеет в виду, однако в этот момент взгляд мой случайно упал на его дорожную сумку.
Небольшую.
Очень старую.
Из тёмной кожи.
На боку сумки серебрились инициалы.
Всего две буквы.
«Э. Б.»
Именно тогда меня охватило странное чувство.
Не страх.
Не тревога.
Скорее ощущение, будто я только что заметил деталь, которая должна иметь значение, хотя пока не понимаю какое.
Потому что точно такие же инициалы я видел раньше.
Совсем недавно.
В письме адвоката, сообщавшего мне о смерти родственника.
Там упоминался некий Эдвард Блейк, брат покойного. Человек, погибший на железной дороге много лет назад. Возможно, всё это было лишь совпадением.
Во всяком случае именно так я решил тогда.
Но, вспоминая ту ночь теперь, я всё чаще думаю, что именно в этот момент правда впервые оказалась настолько близко, что мне достаточно было протянуть руку.
И всё же я её не увидел.
Некоторое время после этого мы оба молчали.
Поезд продолжал свой путь сквозь дождливую ночь, и мне до сих пор кажется, что именно такие часы обладают какой-то особенной властью над человеческой памятью. Днём многие вещи кажутся неуместными. Мысли отвлекаются на работу, разговоры и множество мелких забот. Но ночью, когда за окном вагона существует лишь темнота, а мерный стук колёс начинает напоминать биение огромного сердца, скрытого где-то под землёй, люди нередко рассказывают то, о чём предпочли бы умолчать при свете солнца.
Мой спутник сидел неподвижно, наблюдая за каплями дождя, медленно скользившими по стеклу.
В какой-то момент он вдруг спросил:
— Скажите, мистер Блейк, вы верите в судьбу?
Вопрос показался мне неожиданным. Я ответил, что никогда особенно не задумывался над подобными вещами.
— Мудрая позиция, — заметил старик. — Люди обычно начинают интересоваться судьбой тогда, когда уже не могут ничего изменить.
Сказано это было без тени горечи. Скорее с усталой доброжелательностью человека, который слишком долго размышлял над одним и тем же вопросом.
Помню, что после этого он рассказал историю.
Небольшую.
Почти незначительную.
Во всяком случае тогда она показалась мне именно такой.
Речь шла о молодом человеке, который много лет назад собирался сделать предложение девушке, жившей в одном из северных графств. Они были знакомы с детства. Семьи одобряли этот союз. Будущее казалось определённым и счастливым.
Однако незадолго до свадьбы молодому человеку пришлось отправиться в Лондон по делам. Он уехал всего на несколько дней.
А затем произошёл несчастный случай.
Железнодорожная катастрофа.
Поезд сошёл с рельсов во время сильного шторма. Несколько вагонов сорвались с насыпи, многие пассажиры погибли. Некоторых так и не нашли.
Рассказчик на мгновение замолчал.
Поезд качнулся на повороте.
Лампа под потолком слегка дрогнула.
— И что стало с девушкой? — спросил я.
Старик долго не отвечал, мне даже показалось, что он не услышал вопроса.
Наконец он произнёс:
— Она ждала.
Всего два слова, но теперь мне кажется, что именно в них содержалась вся история. Потому что произнесены они были так, словно ожидание само по себе являлось отдельной судьбой.
— Долго? — поинтересовался я.
— Очень долго.
— А потом?
Старик улыбнулся странной улыбкой.
Не печальной.
Не весёлой.
Той улыбкой, которую можно увидеть у человека, вспоминающего место, куда уже невозможно вернуться.
— Потом она состарилась, — ответил он. — Что ещё может случиться с человеком, который слишком долго ждёт?
После этого разговор снова прервался.
И всё же какая-то мысль не давала мне покоя. Я никак не мог понять почему.
История была совершенно обычной, печальной, но не более того.
Однако интонация, с которой её рассказывали, заставляла чувствовать нечто иное. Словно мой спутник вспоминал не чужую жизнь, а собственную. Или жизнь человека, которого когда-то любил.
Лишь позднее я понял, что меня тревожило на самом деле.
За всё время рассказа он ни разу не сказал:
«Я слышал».
«Мне рассказывали».
«Однажды произошёл такой случай».
Он говорил так, будто видел всё собственными глазами, каждую деталь, каждое слово. Каждую минуту ожидания.
Но тогда, среди дождя и стука колёс, я ещё не придал этому значения. Как не придал значения и тому обстоятельству, что, закончив рассказ, старик достал из внутреннего кармана часы на серебряной цепочке, открыл крышку и впервые за весь вечер заметно нахмурился.
— Странно, — произнёс он почти шёпотом. — Мы уже должны были проехать это место.
— Какое место?
На мгновение мне показалось, что он не собирается отвечать. Потом взгляд его вновь стал спокойным.
— О, пустяки, — сказал он. — Один старый мост. Его давно уже нет.
И всё же остаток вечера он всё чаще смотрел в окно, словно ожидал увидеть во тьме нечто такое, чего там не должно было быть.
Не знаю, сколько времени прошло после этого разговора. Дождь по-прежнему бил в окна вагона, однако теперь к нему примешался другой звук — низкий протяжный гул ветра, временами доносившийся откуда-то из темноты и заставлявший старые стёкла едва заметно дрожать в рамах.
Поезд мчался сквозь ночь. Станции попадались всё реже. За окнами больше не было ни домов, ни огней, ни признаков человеческого присутствия.
Лишь бесконечная темнота.
Помню, что в какой-то момент я взглянул на своего спутника и испытал странное чувство, причины которого не смог бы объяснить даже теперь.
Он выглядел старше, хоть и не намного. Словно за несколько часов лицо его стало более усталым. А глаза приобрели выражение человека, который видит не купе ночного поезда, а нечто совсем другое. Что-то, находящееся далеко за пределами этого вагона.
Наконец он нарушил молчание.
— Вы когда-нибудь замечали, — произнёс он негромко, — что некоторые места словно не желают отпускать прошлое?
Не дожидаясь ответа, он посмотрел в окно.
— Старые дома. Старые дороги. Иногда даже целые города. Они продолжают хранить то, что давно следовало бы забыть.
Лампа над нашими головами внезапно мигнула.
Всего один раз.
Однако старик немедленно поднял взгляд, и тогда я заметил на его лице нечто такое, чего не видел прежде.
Страх. Он исчез почти мгновенно.
Настолько быстро, что иной человек решил бы, будто ему показалось.
Однако я успел его увидеть, и именно в эту минуту мне впервые пришло в голову, что мой спутник чего-то ждёт.
Или чего-то опасается.
Поезд неожиданно начал замедляться. Снаружи по-прежнему не было видно ничего, кроме дождя и темноты.
Мы оба повернулись к окну.
Мимо медленно проплывал старый железнодорожный мост. Точнее, его остатки.
Чёрные фермы поднимались над глубоким оврагом, словно рёбра давно умершего животного, а далеко внизу, среди мокрых камней, поблёскивала вода.
Я уже собирался спросить, не этот ли мост он имел в виду ранее, когда заметил, что старик побледнел. Настолько сильно, что мне стало не по себе.
Он не отрываясь смотрел наружу.
Туда.
Вниз.
В темноту.
И вдруг очень тихо произнёс:
— Значит, его всё-таки не разобрали.
Это были последние слова, сказанные им тем вечером спокойно, потому что в следующее мгновение поезд содрогнулся. Где-то впереди раздался протяжный свисток, и ещё один. Колёса заскрежетали по рельсам и состав начал резко сбрасывать скорость.
В коридоре послышались голоса. Кто-то открыл дверь соседнего купе. Кто-то спросил, что происходит.
А мой спутник продолжал смотреть в окно так, словно видел приближение события, которое ожидал много лет.
Именно тогда он впервые повернулся ко мне с выражением необычайной серьёзности.
— Если через несколько минут вам покажется, что вы узнали меня раньше, чем следовало бы, — сказал он, — не пугайтесь.
Теперь мне кажется, что сердце моё остановилось именно в эту секунду. Потому что человек обычно чувствует момент, когда обыкновенный разговор заканчивается и начинается история, которую ему предстоит помнить до конца жизни. Что произошло далее, я долгое время пытался объяснить самым обыкновенным образом.
Усталостью.
Бессонницей.
Нервным напряжением.
Возможно, всё это действительно сыграло свою роль.
И всё же некоторые подробности той ночи до сих пор остаются в моей памяти с такой ясностью, которая редко сохраняется даже у подлинных событий.
Поезд между тем почти остановился.
За окнами по-прежнему тянулись тёмные конструкции старого моста, мокрые от дождя и блестевшие в редких вспышках света, а где-то впереди слышались голоса железнодорожных служащих.
Мой спутник сидел неподвижно.
Он больше не смотрел на меня.
Не смотрел в окно.
Он словно прислушивался.
К чему именно, я не смог бы сказать.
Наконец он медленно поднялся. Помню, что это движение показалось мне странным не потому, что в нём содержалось нечто необычное. А потому, что старик выглядел человеком, который завершил долгое ожидание.
Словно прибыл туда, куда стремился многие годы.
— Простите меня за один вопрос, — сказал он неожиданно.
— Разумеется.
— Ваш родственник… он часто говорил об Эдварде Блейке?
Имя прозвучало так внезапно, что я не сразу нашёлся с ответом.
— Никогда, — признался я. — Насколько мне известно, в семье вообще старались не вспоминать эту историю.
На лице старика появилось выражение, которого я прежде не видел.
Не обида.
Не удивление.
Лишь тихая усталость.
В ту минуту я ещё не знал, что слышу не просто красивую фразу. Я слышу приговор.
Некоторое время старик молчал.
Потом достал из кармана небольшую визитную карточку и положил её на стол между нами.
— Если когда-нибудь вам захочется узнать правду, — произнёс он, — начните отсюда.
Я машинально взглянул на карточку.
На ней значилось:
Эдвард Блейк
А ниже — адрес в Нортумберленде.
Тот самый адрес, по которому мне предстояло отправиться утром.
Прежде чем я успел задать хотя бы один вопрос, поезд вновь дёрнулся и начал медленно набирать ход.
Старик повернул голову к окну.
Дождь постепенно стихал.
В разрывах облаков показалась луна. Её свет скользнул по стеклу, по сиденьям, по серебряной цепочке часов в его руке.
И тогда произошло нечто настолько простое, что именно поэтому я долго не мог поверить собственным глазам.
Отражение исчезло.
Лунный свет падал на всё купе.
На столик.
На окно.
На моё лицо.
Но напротив меня больше не было отражения пожилого господина.
Теперь, спустя столько лет, я понимаю, что именно этот момент испугал меня сильнее всего, не потому, что я увидел призрака.
А потому, что до этой секунды ни разу не думал о подобной возможности.
Старик заметил мой взгляд и впервые за весь вечер улыбнулся совершенно открыто. По-доброму, почти виновато.
— Боюсь, мистер Блейк, наше путешествие подходит к концу.
После этих слов он посмотрел в окно. Туда, где за дождём и темнотой исчезал старый мост.
И мне вдруг показалось, что лицо его стало моложе.
Намного моложе.
Словно годы, прожитые после какой-то далёкой катастрофы, постепенно покидали его.
А потом поезд вошёл в туннель и купе на несколько секунд погрузилось во мрак.
Не могу с уверенностью сказать, сколько длилась темнота внутри туннеля.
Вероятно, всего несколько секунд.
Однако память устроена странным образом. Некоторые мгновения растягиваются в ней на годы, тогда как целые месяцы бесследно исчезают среди прочих воспоминаний.
Когда поезд вновь вырвался под открытое небо, лунный свет вернулся в купе.
Место напротив пустовало.
Некоторое время я просто смотрел на аккуратно сложенные газеты, на подушку, сохранившую едва заметную вмятину. На карточку, лежавшую посреди столика.
Именно эта карточка заставила меня окончательно поверить, что произошедшее не было сном.
Я взял её в руки.
Бумага оказалась настоящей.
Старой.
Плотной.
С пожелтевшими краями.
На обороте карандашом было написано всего несколько слов.
«Не позволяйте ему снова забыть.»
Больше ничего.
Лишь эта странная просьба, смысл которой я не понимал ни тогда, ни в последующие часы.
На ближайшей станции я попытался разыскать своего спутника.
Без особой надежды.
Однако проводник выслушал мои вопросы с таким недоумением, что разговор быстро стал неловким.
По его словам, весь путь от Лондона я провёл в купе один. Разумеется, я решил, что произошла ошибка. Но спустя некоторое время выяснилось, что ошибался вовсе не проводник.
Билет на второе место отсутствовал.
Чая на двоих никто не подавал.
Даже пожилую даму из соседнего купе, вспомнившую меня довольно хорошо, удивил мой рассказ о спутнике.
— Вы всю ночь были один, сэр, — уверенно сказала она. — Я бы заметила, если бы кто-то входил.
Теперь, спустя столько лет, именно эта убеждённость окружающих кажется мне самым тревожным обстоятельством всей истории.
Люди гораздо легче принимают призрака, чем возможность собственной ошибки.
К полудню я прибыл в Нортумберленд.
Небо очистилось, дождь закончился. Сельские дороги блестели под бледным осенним солнцем, а окружающий мир выглядел настолько мирным и обыкновенным, что события минувшей ночи уже начинали казаться плодом воображения.
Это ощущение сохранялось ровно до того момента, пока я не вошёл в дом покойного родственника.
Там, в просторной гостиной, среди многочисленных портретов членов семьи, висела фотография.
Старая.
Потемневшая.
В простой деревянной рамке.
Я увидел её и сразу остановился. Потому что человек на фотографии смотрел на меня знакомыми глазами.
Теми самыми глазами, которые всего несколько часов назад наблюдали за дождём из окна ночного поезда.
Под изображением находилась табличка.
«Эдвард Блейк.
1861–1891.»
Помню, что в первую секунду я испытал не страх.
Страх приходит позже.
Сначала приходит недоумение.
То странное оцепенение, когда разум отчаянно ищет объяснение и не находит ни одного.
Лишь позднее я узнал подробности.
Эдвард действительно был братом моего покойного родственника. Действительно погиб на железной дороге. Действительно направлялся домой после длительного отсутствия. И действительно был помолвлен с молодой женщиной из соседнего городка.
Все эти обстоятельства удивительным образом совпадали с историей, рассказанной мне ночью.
Кроме одного.
Женщина не ждала его всю жизнь.
Она прожила ещё много лет, вышла замуж и родила детей. Умерла в глубокой старости.
И именно это обстоятельство заставило меня вновь вспомнить слова на обратной стороне визитной карточки.
«Не позволяйте ему снова забыть.»
Потому что теперь мне стало казаться, что всю ночь Эдвард говорил вовсе не о своей невесте.
И не о себе.
Он говорил о человеке, которого я приехал хоронить, о собственном брате. О человеке, который прожил долгую жизнь и сумел забыть почти всё.
Кроме одной вещи.
Своей вины.
И когда несколькими днями позже мне передали старую шкатулку с семейными бумагами, я обнаружил среди них письмо, которое так и не было отправлено.
Письмо было адресовано Эдварду.
Почерк принадлежал моему покойному родственнику и последняя строка гласила:
«Если бы я не попросил тебя поменяться местами в том вагоне, сейчас домой возвращался бы я.»
Именно тогда я впервые понял, почему Эдвард продолжает ездить ночными поездами даже спустя много лет после собственной смерти.
Среди бумаг покойного родственника действительно обнаружилось письмо.
Не последнее или единственное, но именно оно, как мне кажется теперь, и являлось причиной всей той странной ночной встречи.
Письмо было адресовано Эдварду.
Однако так и не было отправлено.
Судя по дате, оно было написано спустя несколько дней после катастрофы.
Почерк дрожал.
Чернила местами расплылись.
И чем дальше я читал, тем яснее становилось, что автор не рассчитывал когда-либо получить ответ.
Это было не письмо.
Скорее исповедь.
Мой родственник писал о том, что именно он попросил брата поменяться местами в вагоне. Писал о чувстве вины, не оставлявшем его ни днём ни ночью. Писал о том, что каждый год собирался уничтожить это письмо и каждый год вновь прятал его среди своих бумаг.
Но сильнее всего меня поразили последние строки.
«Я не прошу прощения, потому что не заслуживаю его.
Я лишь надеюсь, что где бы ты ни находился теперь, тебе известно то, чего никогда не хватило мужества сказать мне при жизни.
Я любил тебя больше, чем кого-либо на свете.
И охотно занял бы твоё место, если бы Господь позволил вернуть хотя бы один день.»
На этом письмо заканчивалось.
Я перечитал его несколько раз.
На следующее утро я отправился на кладбище.
Погода стояла холодная и ветреная. Низкие облака медленно двигались над холмами, а старые деревья вокруг церкви почти полностью лишились листвы.
Похороны уже состоялись и свежая земля ещё темнела возле надгробия.
Я развернулся и подошел к более старой могиле, что была напротив и принадлежала брату.
Помню, что некоторое время я просто стоял рядом, держа письмо в руках. Затем сложил его обратно и положил под камень.
Мне нечего было добавить от себя.
Да и вряд ли это требовалось.
Некоторые разговоры должны происходить лишь между двумя людьми, даже если один из них покинул этот мир много лет назад, а второй лишь несколько дней назад.
Когда я уходил, ветер внезапно перевернул лежавший у могилы венок.
Совпадение, разумеется.
Не более того.
Однако именно тогда из кармана моего пальто выпала визитная карточка Эдварда Блейка.
Я наклонился, чтобы поднять её, но порыв ветра оказался быстрее. Карточка скользнула по влажной траве, поднялась в воздух и исчезла среди голых ветвей старых тисов.
Я больше никогда её не видел.
С тех пор прошло много лет.
Иногда мне кажется, что всё произошедшее можно объяснить усталостью, случайностью или игрой воображения.
Иногда, что нельзя.
Но если читатель спросит меня, зачем человек, погибший тридцать лет назад, однажды сел в ночной поезд рядом со мной, ответ у меня всё же имеется.
Он ехал не домой.
Домой он вернулся гораздо позже.
В то холодное осеннее утро, когда письмо наконец нашло своего адресата.