Оля говорила так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Как о погоде за окном или о том, что утром встанет солнце. Я стояла у плиты, помешивала кисель, и трубка была зажата между плечом и ухом — руки в муке, не до свободной руки.
– Сделаю, Оленька. С капустой. К вечеру занесу.
– Ой, спасибочки! Ты у нас золотая. Слушай, а можешь ещё Варю из садика забрать? У меня сегодня смена до восьми, Вадим опять в командировке. Я тебе на карточку скину за такси.
– Не надо на карточку, я пешком дойду. В шесть её заберу.
– Ну как скажешь. Всё, целую, побежала!
Она всегда так — быстро, по делу, без лишних слов. И я всегда соглашалась. Двадцать лет соглашалась. С того самого дня, как Зинаида, моя родная сестра, уехала с новым мужем в Воронеж и оставила Оленьку "на время" — пожить, привыкнуть, школу закончить. "На время" растянулось на два десятилетия. Оля закончила школу, потом училище, вышла замуж, родила двоих детей. А я всё так же стояла у плиты и пекла пирожки.
Я не жалуюсь. Мне нравилось быть нужной. После школы, где я тридцать два года отработала поваром, после тихой пустой квартиры — эта суета была как воздух. Матвейка бежит навстречу, обнимает за коленки, Варя косичками трясёт, лепечет что-то своё. Я им и сказки читала, и уроки проверяла, и носки штопала. Оля говорила подругам: "У меня две мамы — одна в Воронеже, другая здесь". И все смеялись. И я смеялась.
Смех закончился в один вторник, в самый обычный вторник, каких в моей жизни были сотни.
Но до вторника ещё надо было дожить.
В то утро я, как обычно, встала в шесть. Заварила чайник, отрезала кусочек докторской, села у окна. С балкона, из-за герани, было видно, как дворник гоняет листья по асфальту. В семь позвонила Клава — соседка напротив.
– Тася, ты дома? Я к тебе с инспекцией.
Клава — Клавдия Петровна, бывшая учительница русского и литературы, сорок лет стажа. Мы с ней сдружились, когда ей понадобилась помощь с переездом сына в другой город. С тех пор мы и ходим друг к другу — то чай пить, то новости обсуждать.
– Заходи, Клав. Дверь открыта.
Через минуту она уже сидела на кухне, разглядывала мои новые фиалки на подоконнике.
– Опять рассадила?
– А что мне ещё делать. Руки должны быть заняты.
– Вот в этом, Тася, вся ты. Руки заняты, а голова чем думает?
Я промолчала. Клава имела привычку говорить прямо, без обиняков. За это я её и ценила, и побаивалась одновременно.
– Ты вчера до скольки у Ольки сидела?
– До девяти. Уроки с Матвеем делали, потом Варю купала.
– А Оля где была?
– На работе.
Клава поджала губы.
– Тася, милая, ты мне скажи честно — она тебе платит за это?
– Клав, ну что ты. Это же племянница. Родная кровь.
– Родная кровь, говоришь. А Вадим её сколько получает, ты знаешь? Он же менеджер в той конторе, где автомобили продают. Там, говорят, от ста тысяч и выше. А Оля в салоне администратор. Они не бедствуют, Тася.
– У них ипотека.
– У всех ипотека. У меня тоже была, ничего, выплатила. И не нанимала себе бесплатную прислугу из родственников.
Я вспыхнула.
– Клава, я не прислуга. Я тётя.
– А они тебя как называют, когда тебя нет рядом? Ты не задумывалась?
Я задумалась. Но быстро отогнала эту мысль. Не хочу. Не буду.
В тот день я, как обычно, испекла пирожки, сходила за Варей, накормила детей, проверила уроки. Оля вернулась в восемь, усталая, с запахом чужих духов и лака для волос на шее.
– Ой, тёть Тась, ты святая. Я бы без тебя пропала.
– Ну что ты, дочка. Это же несложно.
– Слушай, а можно тебя ещё на субботу попросить? У нас корпоратив, весь отдел едет за город. Вернёмся поздно, может, даже переночуем там.
– Конечно, Оленька. Приезжайте с детьми ко мне, я постелю.
– Нет, пусть у нас будут, ты просто приезжай утром. Там же кормят, всё включено.
– Хорошо, приеду.
Она чмокнула меня в щёку, убежала в ванную. Я собрала сумку, пошла домой. По дороге встретила Клаву — она выгуливала свою таксу, собаку ей подарили год назад, после того как сын уехал в Петербург.
– Отработала смену? — спросила Клава.
– Не начинай.
– Молчу, молчу. Только ты, Тася, подумай: когда ты в последний раз куда-то ездила? Ну, не в магазин, а так — для себя.
Я остановилась. И правда — когда? В прошлом году была в санатории, на десять дней, путёвку дало бывшее начальство как ветерану труда. А до этого? Даже не вспомнить.
– Понимаешь, о чём я? — сказала Клава. — Ты для них как водопровод. Открыл кран — пошла вода. Закрыл — не нужна. А кран-то старый, Тася. Он тоже когда-нибудь заржавеет.
Я махнула рукой и пошла дальше. Но слова застряли где-то внутри, как рыбья косточка.
В субботу с утра я приехала к Оле. Дети ещё спали. Оля в халате пила кофе, Вадим собирал сумку.
– Тёть Тась, проходи. Там на кухне блины остались, поешь.
– Спасибо. Ты детей буди, что ли, завтрак надо.
– Да пусть поспят. Я сама разбужу, когда соберусь.
Вадим вышел из спальни, натягивая свитер.
– Здравствуйте, Таисия Михайловна. Спасибо, что выручаете.
– Не за что, Вадим. Хорошего отдыха.
– Ой, да какой там отдых. Корпоратив, начальство, надо лицо показать.
Он ушёл в прихожую, стал обуваться. Оля допила кофе, поставила чашку в раковину.
– Тёть Тась, а ты слышала, Ленка Щербакова себе кухню новую поставила? За восемьсот тысяч. Представляешь?
– Ой, Оля, это же очень дорого.
– Да у них муж хорошо получает. А мне Вадим говорит — потерпи, ипотека.
Она засмеялась, но как-то кисло.
– Ну ничего, главное, что мы в своём углу.
Я промолчала. Знала, что Вадим получает неплохо. Знала, что Оля в прошлом месяце новую шубу купила — видела её в шкафу, когда за постельным бельём заходила. Знала, что они летом на море ездили — Матвей хвастался в школе. Но вслух говорить не хотела. Не моё это дело.
Вадим ушёл, Оля стала собираться. Я разбудила детей, накормила кашей, Варю заплела.
– Бабушка Тася, а ты с нами играть будешь? — спросила Варя.
– Буду, солнышко. Во что хочешь?
– В магазин! Я продавец, ты покупатель.
– Хорошо.
Оля вышла из спальни в новом платье, с укладкой.
– Всё, я побежала. Тёть Тась, ключи на полке. Матвей, слушайся бабушку!
– Мам, а когда вы вернётесь? — сонно спросил Матвей из-за планшета.
– Поздно. Может, завтра к обеду. Не скучайте.
Она ушла. Мы остались втроём.
День прошёл как обычно. Играли, гуляли, я сварила суп из того, что нашла в холодильнике. Матвей сидел в планшете, Варя лепила из пластилина. Вечером я уложила их спать, почитала Варюшке сказку, сама села в гостиной. Включила телевизор тихо, чтобы не разбудить.
Телефон Оли лежал на журнальном столике. Она забыла его дома. Это бывает, подумала я, ничего страшного. Завтра заберёт.
В десять вечера телефон зазвонил. Я посмотрела — номер незнакомый, на экране фото Оли с какой-то женщиной, обе смеются. Подумала: вдруг что-то срочное? Вдруг она волнуется, что телефон забыла?
Я взяла трубку.
– Алло, Оленька, это тётя Тася, ты телефон дома оставила...
– Ой, а это кто? — женский голос, незнакомый.
– Я тётя Оли, Таисия. Телефон у меня.
– А-а, понятно. Передайте ей, что Люда звонила. Мы завтра в одиннадцать встречаемся, как договаривались.
– Хорошо, передам.
Я положила трубку. Телефон лёг обратно на столик. И тут он зазвонил снова. Тот же номер.
– Алло?
– Оль, ты? Слушай, я не успела сказать. Ты завтра то платье бирюзовое надень, которое в "Милане" купила, помнишь? За девятнадцать тыщ.
– Это Таисия, тётя Оли.
– Ой, извините! А я думала, Оля. Ну ладно, до завтра тогда.
Я положила трубку. Девятнадцать тысяч. Платье. В "Милане". Это же бутик на Ленина, где я ни разу не была — дорого.
Села, смотрю на телефон. Он опять зазвонил. Уже другой номер. Подумала — не буду брать. Не моё дело.
Но он звонил долго. Я нажала "ответить".
– Оля, ну ты где? Я звоню-звоню!
– Это Таисия, тётя Оли.
– А, Таисия... это вы. — Голос изменился, стал холоднее. — А Оля где?
– Она на корпоративе. За городом.
– Понятно. — Пауза. — Слушайте, а можно её как-то позвать? Срочно очень.
– Нет, она же за городом, говорю. Может, я что-то передам?
– Да нет, зачем. — Опять пауза. — Вы её родственница, да?
– Племянница она мне. Родная.
– А-а. — И вдруг этот голос, женский, молодой, как-то странно хмыкнул. — Ну вы вообще не переживайте. Она про вас часто вспоминает. Говорит — вторая мама. Куда, говорит, она без нас денется, у неё же никого нет. Мы с ней смеялись, конечно, но по-доброму.
Я замерла.
– Что-что она говорит?
– Ну что у неё кроме вас никого нет. Что вы к ним привязаны, что вам больше некуда ходить. По-доброму, Таисия, не обижайтесь. Она же вас любит, просто так говорит, по-свойски.
Я не знала, что ответить. В горле что-то застряло.
– Я поняла. До свидания.
Положила трубку. Сидела долго, смотрела на экран телевизора, где какие-то люди танцевали и улыбались. А в голове одна фраза: "Куда она без нас денется, у неё же никого нет".
Вторая мама. Куда она денется. Никого нет.
Я встала, пошла на кухню. Налила воды. Руки дрожали, немного пролила на стол. Вытерла тряпкой. Села опять.
Двадцать лет. Я растила эту девочку, кормила, одевала. Я сидела с ней ночами, когда температура. Я водила её в первый класс, держала за руку. Я отдала ей свою молодую шубу, когда она шла на выпускной. Я пекла ей пирожки, когда у неё был токсикоз с Матвеем. Я давала ей деньги — пять, десять, двадцать тысяч, которые "до зарплаты". Которые никогда не возвращались.
А она — "куда она денется".
В одиннадцать я легла на диван в гостиной, не стала ложиться в их спальню. Не уснула до трёх. В голове проносились все эти годы — как кадры из чужого фильма.
Вот Оля в двенадцать лет, я веду её на гимнастику, она держит меня за руку и говорит: "Тёть Тась, ты самая лучшая". Вот она в семнадцать, ревёт из-за парня, а я глажу её по голове и шепчу: "Всё пройдёт, солнышко". Вот она приносит мне Матвея, трёхдневного, завёрнутого в розовое одеяло, и говорит: "Тёть Тась, ты же научишь меня, да?".
И вот она же — только что, подруге по телефону: "Куда она денется".
Я плакала тихо, чтобы дети не услышали. В подушку. Как плачут взрослые женщины, которые давно забыли, как это делается.
Утром я встала в шесть, как всегда. Сварила детям кашу, разбудила, накормила. Матвей спросил:
– Бабушка Тася, а мама сегодня приедет?
– Не знаю, сынок. Наверное, к обеду.
– А ты останешься?
– Нет, Матвеюшка. Мне домой пора.
Он удивился.
– А кто с нами будет?
– Папа, наверное. Или мама.
– А ты что, заболела?
– Нет. Просто мне пора.
Варя подошла, обняла за ногу.
– Бабушка Тася, не уходи.
Я присела, погладила её по головке.
– Варюша, бабушке надо. Ты большая уже, будешь маме помогать.
Она кивнула, серьёзно так. А у меня опять слёзы подступили. Сдержалась.
Я собрала вещи, написала записку Оле: "Дети накормлены, Матвею в школу к десяти, у Вари в рюкзаке сменка. Тётя Тася". Коротко, без лишних слов.
Ключи положила на полку. Выйдя из подъезда, я не обернулась.
Дома я села на кухне, заварила чай. За окном шёл мелкий дождь. Герани на балконе поникли.
В девять позвонила Оля. Я не взяла. В десять — снова. И снова. В одиннадцать пришло сообщение: "Тёть Тась, ты где? Дети одни дома, Вадим ещё не вернулся, я не могу уехать!".
Я ответила: "Позвони Клаве. Она поможет. Я больше не приду".
Через минуту телефон разрывался от звонков. Я выключила его.
В двенадцать позвонила Клава.
– Тася, что у тебя там творится? Оля звонит, плачет, говорит, ты детей бросила.
– Клав, зайди к ней, пожалуйста. Пусть Вадима вызовет. Я больше не могу.
– Ты что, поссорились?
– Нет. Просто я всё поняла.
Клава помолчала.
– Я иду к ней. Потом к тебе зайду.
Через час она пришла. Села напротив, долго смотрела.
– Расскажешь?
Я рассказала. Про телефон, про голос, про "куда она денется". Клава слушала, не перебивая, только лицо становилось всё строже.
– Ну вот, — сказала она наконец. — Я же тебе говорила.
– Говорила.
– А ты не слушала.
– Не слушала.
Мы помолчали.
– Тася, ты сейчас как?
– Не знаю. Пусто внутри. Как будто вырезали что-то.
– Это пройдёт. Я через такое проходила, помнишь? Когда Серёжка в Петербург уехал и полгода не звонил. А я его растила одна, без отца, с трёх лет. Ничего, пережила.
– Ты сильнее меня, Клав.
– Не сильнее. Просто раньше поняла. А ты только сейчас.
Она встала, обняла меня за плечи.
– Ты молодец, Тася. Ты правильно сделала. Теперь только не сдавайся. Она будет давить — не поддавайся.
И ушла.
Оля пришла вечером. Позвонила в дверь — я не открыла. Позвонила Клаве — Клава, видимо, сказала, что меня нет. Она постояла под дверью, я слышала её шаги, потом её голос, приглушённый:
– Тёть Тась, ну открой. Поговорим.
Я не открыла. Она постояла ещё минут пять и ушла.
На следующий день она пришла с утра. С Матвеем. Я посмотрела в глазок — Матвей стоит, улыбается, в руке какой-то рисунок. Я открыла.
– Бабушка Тася! Я тебе нарисовал!
Я взяла рисунок. На нём был дом, солнце, три фигурки — большая, средняя и маленькая. И подпись кривыми буквами: "Бабушке Тасе".
У меня опять защипало в глазах. Я впустила их.
Оля стояла в прихожей, глаза красные.
– Тёть Тась, давай поговорим.
– Заходи. Матвей, иди на кухню, там печенье.
Матвей убежал. Мы с Олей сели в комнате.
– Тёть Тась, я не знаю, что случилось. Ты скажи.
– Оля, я слышала разговор. В субботу. По твоему телефону.
Оля побледнела.
– Какой разговор?
– С подругой твоей. Которая про платье звонила. Она мне сказала, что ты про меня говоришь. "Куда она денется, у неё же никого нет".
Оля открыла рот, закрыла. Потом снова открыла.
– Тёть Тась, это... это не так. Она не так поняла. Я не это имела в виду.
– А что ты имела в виду?
– Ну... что ты к нам привязана. Что мы тебе как семья. Что тебе с нами хорошо, потому что одной плохо.
– Оля, ты правда так думаешь? Что мне одной плохо? Что я к вам привязана от безысходности?
Оля молчала. Это молчание было ответом.
– Оля, я двадцать лет вам помогала. Я не считала, сколько денег дала, сколько времени отдала. Я думала — мы семья. А оказалось, я для вас — "куда денется". Бесплатная няня, кухарка, жилетка. Потому что мне больше некуда.
– Тёть Тась, ну это же не так! Мы тебя любим!
– Любите. Я знаю. По-своему. Как любят старый холодильник, который ещё работает. Пока работает — пусть стоит. Сломается — выкинем.
– Тёть Тась, ну что ты такое говоришь!
– Оля, я устала. Мне шестьдесят один год. Я всю жизнь на ногах. Я хочу пожить для себя. Понимаешь?
– Но мы же без тебя...
– Справитесь. Вадим зарабатывает. Ты работаешь. Наймите няню, если надо. Или просите Вадима чаще оставаться. Или маму вашу из Воронежа зовите.
Оля заплакала.
– Тёть Тась, ну не надо так. Мы же родные.
– Родные. Да. Только родные так не говорят про родных. Родные не считают, что тем "некуда деться".
Мы помолчали. Оля вытирала слёзы рукавом.
– Ты нас бросаешь?
– Нет, Оля. Я вас не бросаю. Я просто перестаю быть бесплатной рабочей силой. Приходите в гости — буду рада. На день рождения, на праздник. Просто так. Но пирожки по заказу и дети на круглосуточное дежурство — это всё.
– А если мне на работу? Если Вадим в командировке?
– Нанимай няню. Есть сервисы, почасово. Стоит недорого.
– Но это чужой человек!
– А я, значит, не чужой была? — Я сама удивилась, как горько это прозвучало. — Оля, я тебе чужой была последние двадцать лет. Просто удобной.
Оля встала.
– Я не могу так. Мне надо подумать.
– Думай. Матвей в кухне, печенье ест.
Она ушла, не попрощавшись. Матвей выбежал из кухни, посмотрел на меня испуганно.
– Бабушка Тася, мама плачет.
– Ничего, сынок. У взрослых так бывает. Иди ко мне.
Я обняла его, гладила по спине. Он прижался, тёплый такой, живой. И я подумала: вот его я буду любить всегда. И Варю буду. Они-то ни в чём не виноваты.
Прошла неделя. Оля не звонила. Вадим один раз позвонил, вежливо спросил, как здоровье. Я сказала, что хорошо. Он сказал: "Оля скучает. Но гордая". Я ответила: "Пусть думает".
Клава приходила каждый вечер. Мы пили чай, болтали про всякое. Она рассказывала про сына, про внуков в Петербурге, про свои книги. Я вдруг узнала, что она пишет стихи — в стол, никому не показывает.
– Покажешь? — попросила я.
– Когда-нибудь. Не сейчас.
– Почему?
– Потому что стихи — это про самое больное. А я пока не готова своё больное кому-то открывать.
Я кивнула. Поняла.
Потом я пошла в центр занятости. Не потому что денег не хватало — пенсия у меня нормальная, тридцать два года стажа, плюс доплаты. А потому что надо было что-то делать с собой. Иначе я бы завяла, как те герани, которые я забыла полить.
Там мне предложили курсы. Флористика, шитьё, кулинария для кондитеров. Я выбрала флористику — всегда любила цветы, но никогда не пробовала собирать букеты.
Училась у молодой девочки, Кати, двадцати пяти лет. Она была терпеливая, весёлая, называла меня "моя звёздочка". Я впервые за много лет почувствовала себя ученицей, а не прислугой.
Оля объявилась через полтора месяца. Позвонила в воскресенье утром.
– Тёть Тась, можно к тебе?
– Приходи.
Она пришла одна, без детей. Принесла торт.
– Тёть Тась, я много думала.
– Садись, чайник поставлю.
Мы сели. Она долго вертела в руках чашку, не пила.
– Я извиняюсь. За те слова. Я правда не думала, что это так звучит со стороны. Для меня это было... ну, как шутка, что ли. Типа ты наша, никуда не денешься. А оказалось, это обидно.
– Обидно, Оля.
– Я понимаю. Я правда понимаю. Мы с Вадимом поговорили. Он сказал, что я тебя использовала. И это правда.
Я молчала.
– Тёть Тась, давай как-то по-новому? Я буду сама с детьми, когда надо. Няню найдём. А ты... ну, просто тётей будешь. Приходи на чай, когда захочешь.
– Хорошо, Оля. Так и сделаем.
Она улыбнулась, осторожно.
– А пирожки?
– Пирожки могу иногда. Когда настроение есть. Не по заказу.
– Договорились.
Она ушла. Я осталась на кухне. Смотрела в окно, на свои герани. Они ожили после того, как я начала их регулярно поливать. Зацвели даже.
Не скажу, что всё стало как раньше. Не стало. Между мной и Олей теперь стояло что-то прозрачное, невидимое, но ощутимое. Как стекло. Видно друг друга, а прикоснуться по-настоящему — нельзя.
Но это было честно. А честность, я поняла, дороже прежней теплоты, в которой всегда была примесь чего-то. Примесь использования, что ли.
Матвей и Варя приходят ко мне по субботам. Мы играем, гуляем, печём вместе печенье. Варя научилась раскатывать тесто, Матвей читает мне вслух — у него теперь пятёрки по чтению. Оля не просит, не заказывает, не требует. Привозит детей утром, забирает вечером. Иногда остаётся на чай.
На прошлой неделе Клава принесла мне свою тетрадь со стихами. Мы читали до полуночи, пили вино из маленьких рюмочек. Я смеялась, она смеялась, а потом плакали обе — над строчками про её мужа, про их молодые годы.
– Клав, а ты молодец.
– Я знаю, — сказала она. — Я просто долго боялась себе это сказать.
Я понимаю её. Я тоже боялась. Боялась признать, что моя "большая семья" держалась не на любви, а на моём молчании и моей готовности быть удобной.
Теперь я не удобная. Я просто есть. И этого, оказывается, достаточно.
На балконе у меня теперь не только герани. Я посадила розы, маленькие, кустовые. Катя с курсов подсказала, как ухаживать. Они пока не цветут, но почки уже набухли. Ждут своего времени.
И я жду. Не знаю чего. Просто живу.
Вчера Варя нарисовала новый рисунок. Там была я — в платье с цветами, с огромной улыбкой. И подпись: "Бабушка Тася самая красивая".
Я повесила этот рисунок на холодильник. Рядом со старой грамотой за третье место в конкурсе поваров, ещё тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Смотрю иногда на оба. Грамота — про то, кем я была. Рисунок — про то, кто я есть.
И знаете что? Хватит. Хватит быть "куда она денется". Я никуда не денусь. Я здесь. У себя. И это, оказывается, совсем не мало.
А вы как считаете — правильно ли я поступила, отказавшись помогать племяннице? Или родственники должны терпеть и помогать друг другу в любых обстоятельствах, даже если это причиняет боль?