Альбина про себя говорила, что «работает над собой» — и работа эта не прекращалась никогда. В её телефоне жили три стилиста, нутрициолог, женщина, «расхламлявшая пространство», и блогерша Виолетта, у которой Альбина почерпнула главную мысль сезона: «Гардероб — это язык, на котором с тобой разговаривает мир». Альбина хотела разговаривать дорого.
У неё была заведена тетрадь — на обложке от руки: «КАПСУЛА. Осень. 14 вещей». Внутри было четыре. Остальные «ещё в пути» или «вернула, не мой цветотип». Цветотип Альбина определила по онлайн-тесту: «мягкое лето», что бы это ни значило; теперь всё «холодное» она брала «без примерки, на доверии».
Пункт выдачи на углу знал её в лицо. Девочка-выдавальщица доставала её заказы молча, как медсестра — анализы. Альбина забирала восемь пакетов, шесть возвращала через день и это называла «осознанным потреблением».
И вот пришёл оверсайз. Виолетта сказала, что оверсайз — это «не про размер, а про свободу»; что объём «скрадывает лишнее» и «визуально стройнит»; что «настоящая женщина не прячется в одежду, а живёт в ней просторно». Альбина, женщина роста невеликого, сто пятьдесят восемь в сапогах, прониклась глубоко. Заказала костюм-двойку «молочного оттенка» (не белого — молочного), тренч «архитектурного кроя» и худи, в котором, если верить описанию, «помещалась вся осень».
В кафе она вошла, как входят в кадр.
Лариса уже сидела у окна — в обычном своём сером свитере, который Альбина мысленно давно «проработала бы». Альбина приближалась небыстро, давая разглядеть: тренч жил отдельной жизнью, плечи начинались где-то на середине предплечья, пояс она не завязала — «так задумано».
— Ну? — Альбина села, расправив рукава. Рукава расправлялись долго.
Лариса оглядела её поверх очков.
— Ты похудела?
— Это оверсайз. — Альбина чуть просияла. — Объём, наоборот, скрадывает. Это про свободу, понимаешь? Не про то, чтобы прятаться, а про то, чтобы… жить просторно.
— А-а, — сказала Лариса и отпила чай. — А я думала, ты в Гошином пуховике.
Альбина решила не услышать.
— Виолетта говорит, осенью база — это многослойность. Тёплый минимализм. — Она потянулась за меню, и широкий рукав, ведя себя как отдельное животное, прошёлся по блюдцу и качнул сахарницу. Альбина прихлопнула её ладонью — горка сахара уже сползла на скатерть. Она смахнула её ребром ладони, незаметно, как привыкла смахивать многое.
— Просторно, — кивнула Лариса.
— Ткань дышащая, — сказала Альбина зачем-то.
Подошёл официант, молодой, вежливый.
— Вам помочь снять пальто?
— Это не пальто, — сказала Альбина с достоинством. — Это образ.
— Понял, — сказал он. Не понял и ушёл.
Лариса фыркнула в чашку. Альбина заказала «капучино на растительном» голосом женщины, которую тут никто не понимает.
Они говорили о внуках Ларисы, о спине, о том, что свёкла теперь дорогая. Альбина сидела прямо, потому что в костюме «молочного оттенка» сутулиться было нельзя — он сразу превращался из «архитектурного» в «прилегла отдохнуть». Рукав она теперь держала под столом, как держат под столом нашкодившую собаку.
В какой-то момент Лариса, добрая душа, сказала:
— Слушай, ну тебе идёт. Только… ты в нём как будто не ты. Как будто примерила в чужой прихожей и забыла снять.
«Так и есть», — подумала Альбина, коротко, почти без слов, как сквозняк. И тут же закрыла эту мысль, как закрывают форточку.
— Это адаптационный период, — сказала она вслух. — К новому образу надо привыкнуть. Глаз должен «насмотреться».
— Ну-ну, — сказала Лариса и пододвинула ей печенье.
Домой Альбина пошла другой дорогой — там витрина с большим зеркалом. В зеркале навстречу плыл молочный объём, из которого торчала маленькая решительная Альбина, как косточка из абрикоса.
Дома она сняла образ, повесила на плечики, отступила на шаг, оглядела придирчиво. Потом села и открыла телефон. У Виолетты вышел свежий рилс: «Девочки, всё. Оверсайз больше не актуален. Осень — это про силуэт. Про талию. Возвращаемся к себе».
Альбина дочитала, серьёзно кивнула. Открыла вкладку, набрала в поиске «жакет приталенный, мягкое лето», положила в корзину три, добавила в избранное ещё два — «на доверии».
— Вот это уже точно моё, — сказала она вслух пустой комнате и пошла заваривать чай в кружке с надписью «Не торопи свой путь».
Аксессуары молодости
В целом, по собственному мнению, Альбина не старела — она «сохранялась». В её ванной, на полке у зеркала, стояла оборона по всем фронтам: сыворотка «с пептидами», крем «45+» (брала именно сорок пять, хотя ей было пятьдесят два, — «там состав мягче, я же не запущенная»), патчи под глаза, которые она клеила каждое утро, даже если просто выносила мусор. На вопрос о годах Альбина отвечала уклончиво и заранее обиженно: «А сколько дашь?» — и не прощала тех, кто давал точно.
Молодость, считала Альбина, — это «состояние». «Энергетика». «Главное — не закрываться новому». Это «не закрываться» она цитировала у косметолога Эвелины так часто, что фраза стёрлась, как монетка. В душе ей было «максимум тридцать восемь». На фотографиях, где читалось пятьдесят два, был «неудачный ракурс» и «свет сверху, он всех старит».
Себя она называла «девочкой» — «мы, девочки, такие». Дочь, которой было двадцать шесть, от этого тихо вздрагивала.
Одевалась Альбина «молодёжно, но со вкусом» — то есть боялась двух вещей одинаково: выглядеть на свой возраст и выглядеть как женщина, которая «молодится». Граница между ними была тонкой, как патч под глазом, и Альбина ходила по ней каждый день.
В торговом центре, в магазине с громкой музыкой, Альбина искала «что-нибудь освежающее». К ней подплыла консультантка — лет двадцати, с именем «Кристина» на бейдже и кожей, которой не нужны были ни пептиды, ни Эвелина.
— Девушка, вам помочь? — сказала Кристина, и Альбина внутренне расцвела на слове «девушка».
— Да я так, смотрю… что-нибудь актуальное, — обронила Альбина небрежно, как человек, который вообще-то в теме.
— О-о, тогда вам сюда. — Кристина повела её к стойке, где висело всё разом: мини-юбка в зебру, топ цвета «вырви глаз», что-то леопардовое и блестящее. — Сейчас главный тренд — смелость. Цвет, принт, длина. Надо осмеливаться!
— Осмеливаться, — повторила Альбина с удовольствием. Слово было её. Оно стояло на одной полке с «не закрываться» и «энергетикой».
— Вот эту юбочку обязательно. И топ к ней. Вам пойдёт, у вас фигура есть!
«У вас фигура есть» Альбина приняла как медаль, хотя где-то на краю сознания шевельнулось осторожное «а есть ли».
В примерочной свет был тот самый, верхний. Альбина натянула юбку — зебра обтянула то, что Альбина привыкла считать «чуть выше среднего», и легла над коленом, а при попытке сесть на пуфик — заметно выше. Топ «вырви глаз» оказался прав насчёт глаз. Из зеркала смотрела очень яркая, очень смелая, очень знакомая женщина, и у этой женщины мёрзли колени.
— Ну ка-ак?! — пропела Кристина из-за шторки.
— Примеряю, — отозвалась Альбина голосом чуть тоньше обычного.
Оценить надо было «в общем зеркале», большом, в зале. Альбина вышла. Прошла к витрине. В дневном свете зебра вела себя иначе, чем в примерочной, — живее, самостоятельнее. Альбина одёрнула юбку вниз; юбка вернулась обратно, у неё были свои планы.
— Шикарно, — сказала Кристина искренне, потому что в двадцать лет всё на всех шикарно. — Прям молодёжно!
И на слове «молодёжно» что-то едва слышно треснуло.
Рядом в зеркале отражалась сама Кристина — в такой же примерно зебре; только на ней зебра просто висела тряпочкой и ничего никому не доказывала.
«Это не юбка молодит, — подумала Альбина коротко, глядя на двух зебр в зеркале. — Это я в ней старю юбку». Мысль была неудобная, и Альбина отложила её, как откладывают чек: потом разберусь.
— Я, пожалуй, подумаю над юбкой, — сказала она вслух. — Начну с акцента.
Она цепко прошлась по стойке и сняла ярко-коралловый шарф, а на кассе добавила помаду-«неон».
— Цвет в этом сезоне — обязательно, — пояснила Альбина не то Кристине, не то себе. — Надо же не закрываться.
— Осмеливаетесь по чуть-чуть, — одобрила Кристина.
— Дозированно, — согласилась Альбина.
Дома Альбина повязала коралловый шарф, посмотрела в зеркало — «другое дело», свежо, и никто не мёрзнет. Потом открыла телефон. У Виолетты как раз вышел рилс: «Девочки, мини — это смело, и это можно в любом возрасте, главное — подача».
Альбина согласно покивала. Нашла ту самую зебру в поиске — но «в более спокойной расцветке, в синюю полоску», положила в корзину. Подумала и добавила ещё одну мини, «чёрную, базовую» — «на доверии».
— В следующий раз доосмелею, — сказала она вслух пустой комнате и наклеила свежие патчи, хотя на улицу уже не собиралась.
Назад в прошлое
Альбина ничего не выбрасывала. Она «хранила» — на антресоли, в двух чемоданах и в большой клетчатой сумке, которая сама по себе была памятником эпохе. «Мода циклична, — говорила Альбина с видом человека, знающего тайну. — Всё вернётся. Раньше умели шить, не то что сейчас». В её устах «раньше» звучало как название страны, в которую закрыли визы.
Там, в чемоданах, лежала её молодость, переложенная нафталином: малиновый пиджак с подплечниками, вареные джинсы-«мальвины», водолазка-«лапша», лосины «с люрексом» и сумочка-«багет», за которой когда-то стояли в очереди отдельно. Было и совсем древнее, мамино, кримпленовое, «семидесятых», — «такое сейчас на показах за бешеные деньги».
Про себя «тогдашнюю» Альбина рассказывала охотно и с округлением: «тростиночка», «талию ладонями обхватить можно было», «за мной полгорода ходило». Цифры в этих рассказах с годами не сходились, но Альбина их и не сводила — она же не бухгалтер, она «жила».
И вот всё это, по слухам из рилсов, снова «на пике». Девяностые, «эстетика возвращается». Альбина восприняла новость как личную реабилитацию: «Я же говорила. Я просто опередила время».
В субботу Альбина вытащила на середину спальни тот самый чемодан — «просто посмотреть, что актуально». Замки щёлкнули, и в комнату вышел нафталин и встал плотно, надолго, как родственник из деревни.
Сверху лежал малиновый пиджак. Альбина встряхнула его — подплечники колыхнулись, как живые, — и накинула. Плечи сели идеально: плечи у Альбины с тех пор не менялись. А вот пуговицы повели себя нелояльно. Верхняя ещё дотянулась до петли, средняя дотянулась с укором, нижняя не стала и пробовать. Альбина втянула живот — «дыхательная практика», как учила Эвелина, — пиджак усилия не оценил.
— Это он сел, — сказала Альбина вслух.
Она примеряла дальше. Водолазка-«лапша» растянулась там, где раньше обтягивала; лосины «с люрексом» дошли до колена и заняли оборону. В зеркале шкафа отражалась женщина в малиновом, в подплечниках, в лосинах до колена — яркая, смелая, знакомая. Где-то это уже было.
— Ма-ам? — В дверях стояла Алиса. — Ты чего раскопала?.. Ой. Ой, мам, это же огонь. Это реальный винтаж. Отдашь?
— Что значит «отдашь», — Альбина одёрнула пиджак. — Я, может, сама носить буду. Это, между прочим, сейчас на пике.
— Ну так на мне оно будет на пике, а на тебе… — Алиса осеклась, подобрала помягче, — …оно тебя чуть полнит, мам. А мне зайдёт. Можно?
Альбина держала пиджак за лацканы, как держат за плечи того, кого не хотят отпускать.
Из внутреннего кармана, потревоженный, выпал снимок — квадратный, с белой каёмкой. Альбина двадцати с чем-то лет, в этом самом малиновом, тростиночка, талия — ладонями, смеётся в кадр кому-то, кого уже не вспомнить.
Алиса присвистнула:
— Ого. Мам, ты тут прямо копия я.
«Это я тут — копия я», — подумала Альбина, и это было одновременно смешно и не очень.
— Бери, — сказала она наконец и сама удивилась, как легко. — Только на «один выход».
Обе знали, что насовсем.
Чемодан Альбина закрыла обратно. «Остальное пока полежит. Похудею — разберём». Нафталин согласно промолчал.
Вечером она открыла телефон. У Виолетты — конечно — был свежий рилс: «Девочки, девяностые официально вернулись, малиновый — цвет сезона, носим смело». Альбина усмехнулась: она же говорила.
Набрала в поиске «жакет малиновый оверсайз, стилизация 90-х», нашла почти такой же, новый, выбрала «свой размер плюс один, чтобы свободно сидел», положила в корзину. Подумала и добавила лосины «с люрексом» — «на доверии».
— Мода циклична, — сказала Альбина пустой комнате. Погладила старый снимок и поставила его в рамку на полку, рядом с патчами. — Я просто немного подожду.