Предлагаемый вниманию читателя проект не является систематическим изложением или, тем более, курсом русской истории. Это именно хроника или, точнее, хроники – авторский взгляд на события того или иного года. Причем автор сам выбирал то событие или те события, которые казались ему интересными или значимыми: иногда – не самые заметные на первый взгляд; иногда – очень заметные и, в полном смысле этого слова, определяющие общее направление истории страны и народа.
Алексей Карпов
Продолжение. Начало см.: «Русский мир.ru» №1–12 за 2024–2025 годы и №1–5 за 2026 год.
Год 1123-й
История с похищением князя Володаря Ростиславича (это случилось в 1122 году) имела далекоидущие последствия. Возы с серебром, золотом и драгоценностями оказались не единственной платой за его освобождение. Помимо согласия на выплату громадного выкупа и передачу в заложники сына Володарь и его брат-слепец Василько вынуждены были заключить с польским князем Болеславом III союзный договор, одним из условий которого стал их отказ от поддержки Владимира Мономаха и переход на сторону беглого волынского князя Ярослава Святополчича.
Война между Мономахом и Ярославом возобновилась в условиях, крайне невыгодных для князя Владимира Всеволодовича, чей сын Андрей, напомню, сидел на княжении во Владимире-Волынском.
Из Ипатьевской летописи:
«В то же лето пришел Ярослав Святополчич с венграми, и с ляхами (поляками. – Прим. авт.), и с чехами, и с Володарем и Василько к Владимиру (Волынскому. – Прим. авт.), и множество воинов было с ним, и осадили город Владимир. Был же тогда в нем Андрей, а Владимир (Мономах. – Прим. авт.) не поспевал из Киева с Мстиславом, сыном своим. И когда настал воскресный день, рано утром, подъехал Ярослав к самому городу сам-третей (то есть всего с двумя спутниками. – Прим. авт.) и стал разъезжать под городом, угрожая людям князя Андрея, возгордившись, надеясь на множество воинов, и так говорил Андрею и горожанам:
– Это мой город. Если не отворите, не выйдете с поклоном, то увидите: завтра пойду на приступ и возьму город!
Андрей же со всеми людьми возложил надежду великую на Бога и надеялся на молитву отца своего. И когда еще разъезжал он (Ярослав. – Прим. авт.) под городом, вышли два ляха к перевозу и залегли тут скрытно. И поехал Ярослав прочь от города, и когда был он на перевозе, где ляхи те поджидали его, и вступил на перевоз, проткнули его копьем. И едва умчали его, и был едва жив, а ночью умер. И так умер Ярослав, один, с такой силой воинской, за великую гордость свою. Ибо не возлагал надежды на Бога, но надеялся на множество воинов.
Венгры же, и ляхи, и Володарь, и Василько разошлись, каждый восвояси, а к Владимиру (Мономаху. – Прим. авт.) послали послов с мольбою и с дарами. Владимир же прославил Бога о таковом чуде Божии и о помощи Его…»
Несмотря на пафос летописного рассказа, трудно не задаться вопросом: кем были те два «ляха», что «залегли» возле перевоза, поджидая князя Ярослава Святополчича, и кто направил их туда? Ответ, кажется, очевиден. И Владимир Мономах, и его воеводы, на попечение которых он оставил во Владимире-Волынском своего сына Андрея, умели ладить с поляками немногим хуже самого Ярослава. «Ляхи» входили в состав их войска; имелись у них, по-видимому, и разветвленная агентурная сеть, и свои наймиты, способные ударом меча или копья разрешить острый военный конфликт между князьями.
Во всяком случае, смерть Ярослава положила конец войне. Войска старшего Владимирова сына, Мстислава, находились еще на пути к Волыни, а сам Мономах, кажется, даже не выступил из Киева, когда все было кончено. Ни венграм, ни полякам сражаться было уже не за что, а Володарь и Василько Ростиславичи, свободные от прежних обязательств, поспешили восстановить мир с киевским князем.
А между тем под Владимиром были действительно собраны очень значительные силы. Так, венгерское войско возглавлял лично король Стефан (Иштван) II (1114–1131), сын покойного Кальмана (Коломана). Об этом мы узнаём из «Венгерской хроники» XIV века, рассказ которой в целом схож с летописным, хотя расставляет акценты несколько по-другому. В частности, здесь ничего не говорится об участии в войне поляков и чехов, равно как и о том, что Ярослав был убит именно из засады:
«…К королю прибыл русский князь по имени Бесен (под этим прозвищем князь Ярослав Святополчич был известен в Венгрии. – Прим. авт.), жалуясь, что его брат изгнал его из княжества, и ища милости короля, чтобы тот собственной персоной выступил ему на помощь. Король же Иштван, желая отомстить за обиду своего отца, короля Кальмана1, пообещал князю помощь и, собрав войско, двинулся на Русь. Когда прибыл, то первым делом осадил крепость (Владимир-Волынский. – Прим. авт.).
Вышло так, что ранним утром названный князь Бесен ездил вокруг крепости в поисках места для штурма укреплений, а осажденные вышли из крепости, чтобы сразиться с венграми. Когда князь заметил их, то напал на них, они же бились храбро и нанесли князю смертельную рану. Когда король узнал о смерти князя, он сильно разгневался и приказал всем венграм идти на приступ крепости и выбирать, либо в тот же день захватить крепость, либо погибнуть. Но венгерские предводители собрали совет и сказали: «Зачем и ради чего гибнем? Если мы отстоим княжество, кого из нас король поставит князем? Так давайте же твердо договоримся, что никто из нас не штурмует крепости, а королю скажем, что он делает все это, не посоветовавшись со своими предводителями». Когда же предводители явились на королевский совет, то все разделились на две части… Затем, по приказу предводителей, глашатаи в лагере возвестили, чтобы венгры как можно скорее возвращались в Венгрию. Тогда король, увидев, что лишен поддержки своих, вернулся в Венгрию…» (Перевод А.В. Назаренко)
______
1 Возможно, под «обидой» имеется в виду разгром войска Коломана (Кальмана) под Перемышлем в 1099 году, а возможно – изгнание из Венгрии жены Кальмана, Евфимии Владимировны (дочери Мономаха), которую король, если верить «Венгерской хронике», застал «в грехе прелюбодеяния».
***
В том же, 1123 году умер черниговский князь Давыд Святославич (его брат Олег скончался еще в августе 1115 года). Своим миролюбием Давыд разительно отличался от большинства других русских князей, и прежде всего от своего воинственного брата. Черниговским книжникам казалось, что в нем ожил религиозный идеал русского князя:
«…Давыд этот ни к кому не имел вражды. Когда кто рать на него воздвигал, он рать ту покорностью своей умирял… Если кто кривду какую ему чинил из братьев, он вину на себя перелагал. Когда крест кому целовал, крепко держал слово. Когда кто нарушал целованье крестное, он и тогда клятвы не преступал, никого не обижал и зла не творил… В великой тишине княжил он…» (Перевод И.П. Еремина)
Так говорилось в «Слове о князьях» – сочинении неизвестного черниговского автора, которое входило в цикл сочинений, посвященных первым русским святым – князьям-страстотерпцам Борису и Глебу. Им в течение всей своей жизни и стремился подражать Давыд Святославич.
Конечно же, здесь не обошлось без преувеличений. Но князь Давыд и в самом деле предпочитал уходить от решительных столкновений и не любил войн. Хотя и участвовал в них – в том числе по воле брата Олега или, позднее, Владимира Мономаха.
Год 1124-й
Тяжелый год, особенно для жителей Киева и ближних к нему городов Южной Руси. В этом же году и в начале следующего, 1125-го ушли из жизни еще два князя – участники жестоких междоусобных битв конца XI века.
Из Лаврентьевской летописи:
«Пожар был великий в городе Киеве, так что едва не весь выгорел в два дня по Подолу и по Горе1; одних церквей сгорело около шестисот. Было же это в месяце июне в 23-й и 24-й дни, на Рождество Иоанна Предтечи.
…В то же лето преставился Василько Ростиславич, и Святополкова (вдова князя Святополка Изяславича. – Прим. авт.) преставилась месяца февраля в 28-й день.
В то же лето преставился князь Володарь Ростиславич».
Из Ипатьевской летописи:
«Земля потряслась немного, и пала церковь великая Святого Михаила в Переяславле, мая в 10-й день…
В то же лето бездождие было; тогда же погорел Подол весь в канун Рождества святого Иоанна Крестителя и Предтечи. На следующий же день погорела Гора, и все монастыри, какие есть на Горе, в городе, и Жидове2»…
____________
1 Гора – верхний, аристократический район Киева (в отличие от нижнего – Подола).
2 Так назывался один из кварталов в Киеве, в котором традиционно, еще с «хазарских» времен, проживали киевские евреи.
Год 1125-й
Год смерти князя Владимира Мономаха. Смерть свою он принял так, как подобает христианину: в полном сознании и душевном покое, причастившись из рук священника в построенной им же церкви Святых Бориса и Глеба на реке Альте, близ отчего Переяславля.
Из Лаврентьевской летописи:
«В лето 6633 (1125)… Преставился благоверный и великий князь русский Владимир, сын благоверного отца Всеволода, украшенный добродетелями, прославленный победами. При имени его трепетали все страны, и по всем землям прошел слух о нем, ибо всею душою он возлюбил Бога…
Сидел в Киеве на отчем столе тринадцать лет, и в лето 6633-е от начала мира преставился месяца мая в 19-й день, пожив от рождения своего 73 года. Преставился на Альте, в милой церкви, которую создал старанием многим. Сыновья же его и бояре перенесли [его] в Киев, и положен был в Святой Софии, возле отца своего.
И сел в Киеве Мстислав, сын его старший, княжа с кротостью, а Ярополк, брат его, пошел в Переяславль…»
…В центральной части киевского Софийского собора на втором от главного алтаря южном крещатом столбе обнаружена надпись в две строки, от которой уцелела только левая часть:
М(е)с(я)ца ма[иа]
Володими[ръ]
Надпись расположена рядом с другими княжескими надписями-граффити, в том числе о погребении князя Всеволода Ярославича. Это соседство, а также присутствие в надписи указания на май месяц позволили предположить, что и в данной надписи речь идет о погребении – на этот раз князя Владимира Мономаха, сына Всеволода Ярославича. Исследователь софийских надписей киевский археолог С.А. Высоцкий еще в середине прошлого века гипотетически реконструировал надпись следующим образом:
Месяца мая [в 19-й день]
[скончался князь] Владимир [Всеволодович] [Мономах].
Можно сказать, что со смертью князя Владимира Всеволодовича закончилась целая эпоха русской истории – эпоха Киевской Руси.
***
Вообще-то историю единого Древнерусского государства со столицей в Киеве, именуемого в исторической литературе Киевской Русью, принято доводить до 1132 года – года смерти князя Мстислава Владимировича, сына Мономаха. Это верно в том смысле, что Мстислав был последним киевским князем, чья власть распространялась на все княжества и чей авторитет признавался всеми его родичами. Но все относительно. Киев в течение еще долгих десятилетий считался стольным городом Руси, а в духовном смысле единство Руси не ставилось под сомнение никогда. Да и «старейшинство», например, младшего Мстиславова брата, Ярополка (а позднее и Мстиславова сына Ростислава), также не оспаривалось никем из князей.
И все же выделим именно кончину Владимира Мономаха как завершение эпохи в истории Древней Руси. Мономах оказался последним князем, сумевшим передать следующему за ним правителю – своему старшему сыну – единое, послушное его воле государство. Мстиславу это не удастся. Его княжение в Киеве есть лишь продолжение княжения его отца; он будет опираться на заложенный отцом фундамент, а после его смерти внутри его собственного семейства начнутся раздоры, и война между братьями и племянниками за его наследство разрушит все тщательно выстроенное его отцом здание.
Сроком своего киевского княжения Владимир Мономах уступает и отцу Всеволоду Ярославичу, и двоюродному брату Святополку Изяславичу, и многим другим князьям XI–XII веков. Но именно он остался в памяти как идеальный князь или, лучше сказать, как некий идеал правителя вообще.
«Добрым страдальцем за Русскую землю» назвал его киевский летописец. Слово «страдалец» в древнерусском языке многозначно. «Страдать» – это в первую очередь трудиться (ср. сохранившееся и в современном русском языке слово «страда»), с усилием добиваться чего-либо. Именно таким «добрым страдальцем» – прежде всего работником, тружеником – выступает Владимир Мономах на страницах русской истории: он «много пота утер за землю Русскую», по выражению другого летописца. И он же – «братолюбец и нищелюбец», ратующий (в исконном смысле этого слова, то есть прежде всего на поле брани) за всю Русь.
До наших дней его имя является символом великокняжеской власти, да и вообще любой власти, сопряженной с грузом ответственности, с тяжестью принятия решения, затрагивающего судьбы тысяч или даже миллионов людей (ибо «шапка Мономаха» одинаково тяжела для любого правителя).
И, наверное, неслучайно имя Владимира Мономаха очень рано стало обрастать легендами. Не только подвиги на поле брани и многогранная государственная деятельность, но даже само его имя, необычное для русского слуха, дало повод к их появлению.
***
Еще в XIII веке в «Слове о погибели Русской земли» – отрывке из какого-то не дошедшего до нас сочинения о монгольском нашествии на Русь – впервые появляется известие о присылке князю Владимиру Мономаху «великих» даров от византийского императора. Правда, в памятнике названо имя императора Мануила Комнина, который в действительности жил гораздо позже князя Владимира Всеволодовича. Зато картина могущества русских князей – самого Мономаха и его потомков, – вышедшая из-под пера русского книжника, выглядит поистине грандиозной, хотя и, несомненно, во многом вымышленной или, скажем так, сильно идеализированной:
«…Отселе до венгров и до ляхов, до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литвы, до немцев, от немцев до карелы, от карелы до Устюга, где обитают поганые тоймичи, и за Дышащее море; от моря до болгар, от болгар до буртасов, от буртасов до черемисов, от черемисов до мордвы – то все – языческие страны – покорено было Богом народу христианскому, великому князю Всеволоду1, отцу его Юрию2, князю Киевскому, деду его Владимиру Мономаху, которым половцы детей своих пугали в колыбели. А литва из болота на свет не показывалась, а венгры укрепляли каменные города свои железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что далеко они – за Синим морем. Буртасы, черемисы, водь и мордва бортничали на великого князя Владимира. А кир Мануил, [император] Цареградский, страшился, потому и великие дары посылал к нему, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не отнял…»
___________
1 Великому князю Владимиро-Суздальскому Всеволоду Юрьевичу Большое Гнездо (1176–1212).
2 Князю Юрию Владимировичу Долгорукому (ум. 1157).
Это, конечно, идеальный и далекий от действительности образ державы князя Владимира Всеволодовича. Но после монгольского нашествия слишком силен был контраст между прошлым и настоящим, чтобы прошлое это не окрашивалось в самые радужные цвета и не казалось лишенным каких бы то ни было темных оттенков…
Ну а в «московский» период нашей истории имя Владимира Мономаха зажило особой жизнью, вовсе не завися от того, что сообщалось о настоящем князе Владимире Всеволодовиче в «ветхих» летописцах.
…Крушение тысячелетнего Византийского царства в 1453 году означало, что Московская Русь остается единственным православным государством, а московские великие князья становятся прямыми наследниками богоосвященной власти византийских василевсов. Для обоснования своего нового статуса они нуждались в исторических прецедентах, и биография Владимира Мономаха – русского князя с греческим именем и греческим же происхождением – оказывалась для этого наиболее подходящей.
Легенда о Мономахе и «Мономаховых дарах» сложилась не сразу. В 1498 году в московском Успенском соборе – главном храме Московского государства – был венчан на «великое княжение Владимирское и Московское и всея Руси» внук «государя всея Руси» великого князя Ивана III Дмитрий Иванович. Церемония венчания тринадцатилетнего отрока была проведена с небывалой торжественностью, а в основу ее – впервые в русской истории! – был положен чин поставления на царство византийских императоров. Особая роль в обряде венчания отводилась «шапке» (венцу) и «бармам» (широкому оплечью, украшенному драгоценными камнями), которые с того времени стали главными атрибутами великокняжеской, а затем и царской власти.
И «шапка», и «бармы», которыми был венчан внук Ивана III, в первоначальной редакции Чина его венчания еще не были названы «Мономаховыми». Но уже очень скоро это произошло, и легенда об их принадлежности киевскому князю Владимиру Всеволодовичу прочно вошла в московский политический обиход, став одним из краеугольных камней будущей теории «Москвы – Третьего Рима».
Как отмечают исследователи, название «шапка Мономаха» впервые зафиксировано в летописном своде 1518 года: во входящей в этот свод летописной редакции Чина венчания Дмитрия-внука и кратком летописном рассказе об этом событии. Примечательно, что состав «Мономахова наследства» первоначально определялся по-разному: если в летописной редакции Чина «Мономаховой» именовалась только «шапка», то в кратком рассказе о том же событии в отдельных летописях речь, напротив, шла о «Мономаховых бармах».
Это, конечно, вымысел, не имеющий оснований в реальной истории князя Владимира Всеволодовича. Обе регалии – и венец, и «бармы» – известны по завещаниям московских великих князей лишь с XIV века. И в течение длительного времени они не составляли единого («коронационного») комплекса. В руках старшего в роде московских князей эти предметы были объединены только при великом князе Василии Васильевиче Темном, который и завещал их своему сыну Ивану III.
Что же касается самого царского венца, ныне хранящегося в Оружейной палате (той самой «шапки Мономаха»), то относительно его происхождения мнения искусствоведов разнятся. По одной из версий – как кажется, наиболее обоснованной, – венец был изготовлен в начале XIV века, возможно, в Крыму, золотоордынскими ювелирами, знакомыми с техникой византийских филиграней. Полагают, что он был подарен князю Ивану Даниловичу Калите татарским ханом Узбеком во время одной из поездок князя в Орду; опушка же из собольего меха, золотое навершие с крестом и драгоценные камни появились на нем уже на Руси. Едва ли более раннее происхождение могут иметь и «бармы». Тем не менее на Руси история их появления в казне московских государей представлялась совершенно иначе.
Одна из ранних версий «Мономаховой легенды» была записана в первой половине XVI века австрийским дипломатом Сигизмундом (Зигмунтом) Герберштейном, дважды посещавшим Россию – в 1517 и 1526 годах. В его «Записках о Московии», впервые изданных в Вене в 1549 году, сообщается, что русский князь Владимир «по прозвищу Мономах» оставил после себя «некоторые инсигнии, которые и поныне еще употребляются при коронациях государей». Эти инсигнии – все те же «бармы» и «шапку» – Владимир якобы получил в качестве трофея после победы над генуэзцами (!) у Каффы – современной Феодосии. (И это притом, что генуэзцы овладели Каффой лишь в 1260 году, то есть почти через полтора века после смерти русского князя!)
Однако в русской общественной мысли утвердилась другая версия происхождения «царских» (или, что то же, «Мономаховых») регалий: по легенде, они были преподнесены князю Владимиру византийским императором Константином IX Мономахом (в действительности умершим в начале 1055 года, когда его внуку Владимиру не исполнилось еще и двух лет). Эта версия нашла отражение в целом ряде сочинений, объединяемых (не вполне точно) общим названием – «Сказание о князьях Владимирских».
«– Прими от нас, о боголюбивый благоверный княже, сии честные дары от начала веков твоего рода во славу и честь и для венчания твоего вольного и самодержавного царства… Да будешь с этого времени называться боговенчанным царем, увенчанный сим царским венцом…».
Такие слова произнес будто бы император Константин, передавая царские реликвии русскому князю.
«…И с того времени великий князь Владимир Всеволодович стал именоваться Мономахом и царем Великой России. И с того часа тем царским венцом, который прислал великий царь греческий Константин Мономах, венчаются все великие князья владимирские, когда поставляются на великое княжение русское…».
Конечно, сегодня вряд ли кто-нибудь всерьез сочтет легендарного Рюрика прямым потомком римского «кесаря» Августа, о чем говорилось в так называемом «Послании о Мономаховых дарах» – наиболее раннем памятнике из цикла «Сказаний о князьях Владимирских», или согласится с тем, что венец и «бармы» достались Владимиру Мономаху непосредственно от его византийского деда. Однако обе эти легенды активно использовались в официальной дипломатической переписке правительства Ивана Грозного – прежде всего для обоснования законности совершенного венчания и признания за Грозным царского титула. Идея же богоизбранности Руси и России как «Третьего Рима» и «нового Иерусалима» оказалась весьма востребованной и отнюдь не теряющей своей актуальности. А царский венец так и остался в памяти поколений Мономаховой «шапкой».
Так имя великого киевского князя навсегда соединило историю Древней Руси и России нового времени.
Продолжение следует.