Перо и пепел
На дворе 1623 год.
Он покидает площадь Пласа-Майор, где догорают угли большого костра. Дымок робко стелется по старой площади Мадрида, знавшей как массовые казни, так и эту, одиночную казнь монаха-францисканца, сожженного за святотатство.
Феликс Лопе де Вега Карпьо идет медленно, будто получив в спину пулю, а потом все увереннее, и уходит с площади, хотя ему кажется, что угли скрипят под сапогами. Когда-то он сам мог оказаться на месте сожженного монаха.
Больше всего его беспокоит запах, который он уловил в конце этого действа, да, тот сладковатый запах горелой плоти, который пробивается через горький запах паленого дерева. Но что поделать, распорядитель должен был продержаться до конца в силу своего статуса. Он, сын портного, с 1609 года носит звание familiar del Santo Oficio — «приближённый (или слуга) Святой Инквизиции». Но сегодня, как ни крути, он распорядитель сожжения на костре в черном плаще с белым крестом на груди.
Черные доминиканские рясы мелькают в аркаде монастыря, озираясь по сторонам, и в спешке запирая чугунные решетки, будто за ними сейчас придут. А он делает еще один шаг медленно, не чувствуя ни тошноты, ни гордости. ну да, все же волосы уже поредели за эти годы и их покрыла седина.
Есть странная легкость в груди, – близок час вечернего письма. Стихи, не дописанная поэма или трактат на злободневную тему. Очередная пьеса ждет его на письменном столе с заточенными перьями и чернильницей из бычьего рога. В ней нет героев-монахов, но в других пьесах они попадаются и доживают до конца пьесы. Лучше попадаться на глаза инквизитора на страницах рукописи, чем в жизни, – пошутил он и начал перебирать рифмы.
«Сегодня ночью будет шедевр», — сказал он вслух, обращаясь к воздуху, сказал так, как говорил себе уже тысячу раз. "Чудо природы" – назвал меня Сервантес, а пожалуй, старик был прав, жаль, он уже на небесах.
Распорядитель казни прибавил шагу, будто приход вечера от этого ускорится.
Творчество под облаком, на котором сидит казненный
Вечер того же дня. Улица Франкос, 20 (если верить архивам).
Комната. Скрип половиц, тревога пламени свечей, хотя ветра нет. Перья, которые он очинил загодя, — удивительно, как еще тверда рука драматурга, наблюдавшего за тем, как горит на костре приговоренный. И белый лист бумаги — тот самый лист, на котором нет еще ни имени, ни греха, ни прощения.
Лопе садится. Снова волшебство творения и ночью появится 1899-я или 1900-я пьеса, – он давно потерял им счет. Интересно, превысит ли он цифру 2000? Ведь искусством овладел с юных лет, а в зрелом возрасте провел анализ в трактате «Новое искусство сочинения комедий», тогда в 1609 году.
На мгновение он закрывает глаза.
Перед ним — не ад и не рай, нет. Перед ним — театр. Истоптанные подмостки. На сцене комедия с трагедией сплелись, как две змеи в клубок.
Ибо днем – ад, ночью – театр. Днем – трагедия. Ночью – комедия. Жизнь в зеркальном лабиринте, где одна дверь ведет на заседания инквизиции и на площадь, другая — в спальню горячей доньи Хуаны де Гуардо — дочери богатого торговца мясом, третья — в таверну, где у всех развязываются языки, а четвертая – в кабинет, где его ждут герои и ни одного он не казнит.
Перо робко начинает скрипеть по бумаге. Хотя с первых пьес для Веласкеса он привык работать без черновиков. Вернее, что было зачеркнуто, он не переписывал, собирая деньги рассчитаться за похороны матери.
А пока запахи ночи вытесняют запахи дня.
Пьесу он назовет…, да, впрочем, — все равно. Название придет потом, как побочный ребенок. Сейчас важно только одно: ритм. Восемь строк в минуту. Смех через каждые двадцать строф. Поцелуй — через сорок.
Пьесы пишутся, как щелкаются орешки. Меняются герои, народы, география, – не меняется одно – страсть человека. Позже человечество узнает, Шекспир писал «Гамлета» семь лет, Лопе сочинял «Собаку на сене» семь дней, пока не устала рука, пока не закончилась страсть.
Диалог с казненным монахом
Бедный монах Бенито Феррер уже на Небесах. Сидит на облаке неудобном, как каменная скамья, и смотрит вниз. Он видит Мадрид — огоньки свечей, шум таверн, воров, разбитые вдребезги кувшины. И видит маленькую комнату, где человек в черном с белым крестом пишет так быстро, что перо почти не касается бумаги, и почти не скрипит.
— Господи, — наверняка говорит монах, обращаясь к пустоте, которая, возможно, есть Бог. — Он наблюдал, как я горел. И теперь пишет комедию?
А Лопе тем временем выводит строки о влюбленных, которых разлучают отцы, соседи, короли, обстоятельства, сплетни, сама смерть — и которые все равно встречаются на последней странице под звон гитары. О чести, которую можно восстановить ударом шпаги. О доброте, которая, не переходит из рук в руки, как монета, ибо тяжела, как чугунный котел, и никогда не теряет веса.
Монах спускается ниже. Он читает через плечо Лопе (ибо на Небесах нет тайн, только отложенные объяснения).
«Нельзя в душе лелеять мщенье, вражду и ревность без конца; ничье не выдержит терпенье. Поверьте, признак мудреца — великодушное забвенье».
Монах Бенито не понимает. Он сожжен за святотатство. А в ад не попал. Как же так? Давай, Лопе, забирай его в свой сюжет.
Но Лопе, не поднимая головы, дописывает сцену и вдруг останавливается на миг. Скрипит стулом, ставит кляксу, смотрит в потолок.
— Ты думаешь, — говорит он кому-то, кого не видит, — что я забыл? Я не забыл. Я видел, как ты превратился в головешку. Но если я напишу пьесу о том, как горят монахи, — меня сожгут вместе с моими двумя тысячами пьес. Но на твоем облаке мы все не поместимся. Хотя ты знаешь, у меня пол сотни религиозных пьес.
Но!
Я, как всегда, напишу о любви. «Её неодолимой власти любая тварь подчинена», — у зрителя, возможно, будет в театре вечер, когда он забудет о кострах инквизиции. Пьеса должна быть такой же фееричной как «Собака на сене», которую опубликовали в 1618-м году, пять лет назад. и без купюр.
И продолжает писать.
На небесах сравнят его с великим англичанином
На небесах все видно хорошо, и дымок от костра инквизиции, и брызги аплодисментов на постановках, все ж таки, высота.
Какой-нибудь монах, возможно, из казненных, сможет, наконец сравнить двух великих современников. Да, Лопе де Вега (1562–1635) и Уильям Шекспир (1564–1616) – родились с разницей в два года.
У Шекспира жизнь – театр, у Лопе – жизнь – маскарад.
Шекспир смотрит внутрь человека и находит там космическую пустоту; Лопе смотрит наружу — и видит улицу, полную масок и площадь, полную пепла.
Шекспир вопрошает: «Быть или не быть?» Лопе отвечает: «Быть кем угодно в каждой сцене».
И не удержусь от метафоры в духе Борхеса: Шекспир — это Алеф, где в одной точке сходятся все ужасы и величие бытия. Лопе — это Заир, монета, переходящая из рук в руки, чья ценность не в металле, а в бесчисленных судьбах, ею купленных.
Вот как бы они встретились в своем воображаемом саду, где ветвятся тропы времени? Как?
Наверное, Шекспир молча протянул бы Лопе череп Йорика, прикрывая лицо от холодного ветра с океана. А Лопе, не смутясь, надел бы на череп сомбреро и запел куплет о том, что даже смерть — всего лишь неудачная реприза.
Герои пьес заговорили…
Лопе смотрит в окно, где вместо дыма давно уже тучи. Ночь над Мадридом — чернильно-синяя, как будто кто-то опрокинул чернильницу на небо.
Лопе откладывает перо только когда заканчивается двадцатый лист. На столе — готовая пьеса в трех актах. Его герои спорят, ревнуют, лгут, целуются в темноте и — главное — выживают до финала.
Да, они любят и страдают, и как в «Собаке на сене» любят сентиментальничать:
Теодоро: – Вы плачете?
Диана: – Нет, мне попало В глаз что-то.
Теодоро: – Может быть, любовь?
Эпилог
Монах Бенито на Небесах закрывает лицо ладонями. Потом — неожиданно — смеется.
Лопе де Вега – переродившийся оборотень. Днем он палач, а ночью романтичный драматург. Но кто он в будущем дне и в будущей ночи?
Лопе гасит свечу. Ложится. Через четыре часа он встанет, чтобы идти на утреннюю мессу. Ведь вечером начинать новую комедию. Их так много подбрасывает жизнь.
© Андрей Толкачев