— Кот Баюн знает слишком много. — Твердо сказала баба-яга и даже посмотрела, не мигая, прямо в глаза властелину тридесятого.
— Я в курсе, — спокойно ответил тот. — Именно поэтому раз в две недели лично осуществляю суперчистку памяти кота.
— И все равно, кот Баюн знает слишком много.
— Я в курсе, — еще спокойней сказал Кощей, — именно поэтому в тридесятом (и не только) все твердо убеждены, что кот — враль, каких мало, и никто ему не верит.
— А я говорю, — бабка в ярости стукнула сухой костяшкой по столу, от чего раздался громкий пренеприятный треск, и на секунду показалось, что столешница раскололась. — Кот Баюн слишком много знает!
— Бабка, — прищурился бессмертный маг, — сознавайся, чего натворила?
Яга скукожилась и заныла:
— Мы чего... Мы, то ись, ничаво, — в голосе тридесятской оппозиции зазвучали простонародные нотки, — мы, то ись, только того этого, но чтобы этого того, то не в жись!
Последовал длинный допрос, по результатам которого выяснилось, что бабка спёрла палаш у одного из тридцати трех богатырей, переплавила его на котёл, и, поскольку палаш был не просто так, а самотык, то и котёл вышел не просто так, а самовар. В этом самоваре бабка наварила зелья невидимости и принялась шастать, подслушивать, подглядывать, тырить все, что плохо и неплохо лежит, особенно золотые рублёвики, а кот Баюн её вынюхал и поймал хорошо поставленным ударом когтистой лапы. Причём, как уверяла старуха, сделал это весьма неуважительным и даже, можно сказать, поносным способом. В доказательство бабка достала из недр своей изношенной юбки другую, еще более изношенную и, прямо скажем, превращенную в совершенные лохмотья, юбку. Тряся этим предметом не то одежды, не то ветоши перед носом у правителя тридесятого, она громко возглашала, что бабушку обидели, лишили последнего имущества, обокрали, опозорили, оболгали и обесчестили.
Голос старухи постепенно переходил на ультразвуковой визг, и расторопный отрок, присутствовавший при сем разговоре в целях стенографирования и внесения в анналы, дабы избежать потери сознания, достал из специальной коробочки восковые пробки и заткнул уши.
Кощей же слушал, как ни в чем ни бывало, и согласно кивал головой. Яга, видя это кивание, как-то сникла, засбоила и, наконец, смолкла. Кощей в очередной раз кивнул, и отрок принялся записыватьочередной указ.
— Украденное вернуть. Подслушанное забыть. Котёл-самовар переплавить обратно в палаш-самотык. И выдать бабке сменную понёву из казенных складов. Полотняную.
— А кота? — с надеждой спросила Яга.
— А кота наградить за бдительность.