Утром 19 мая 2014 года человек расстегнул палатку на высоте около 6000 метров и увидел утро, ради которого люди годами копят деньги, берут отпуска и убеждают себя, что риск – всего лишь часть маршрута. Снег после ночи лежал ровным, сверкающим полотном.
Джону Оллу нужно было начинать рабочий день. Но сначала – вода для кофе. Он взял два ледоруба и пошёл к белой площадке, которая выглядела особенно гладкой и надёжной: набрать свежего снега.
Через несколько минут он будет лежать 20 метрами ниже, на ледовой полке в трещине, и лихорадочно соображать: у него осталось два варианта. Умереть, если он ничего не сделает. Или попытаться выбраться и умереть при первой же ошибке.
Климатический исследователь
Джон Олл знал горы так, как их знают немногие из тех, кто на них поднимается. Он был не охотником за вершинами и фотографиями на фоне флага, а геоучёным и климатическим исследователем.
По первому образованию Джон Олл был юристом: он изучал экологическое право, водную политику. Потом аудиторией ему стали сами горы: Гималаи, Анды, юг Африки.
Для него верёвка, ледоруб, проба снега, снимок со спутника и полевой блокнот служили одному делу. Гора была не памятником красоте, а прибором. В её ледниках хранилась климатическая память: слои снега, пыль, химические следы, тёмные частицы чёрного углерода – сажи, которая поглощает солнце и ускоряет таяние. Он изучал и предсказывал, как деятельность человека влияет на климат, а тот, в свою очередь, влияет на деревни, пастбища и лес: вода уходит иначе, снег сходит раньше. Он фиксировал, как привычный порядок незаметно меняется.
Чтобы снять эти показания, нужны выносливость, упрямство и готовность принять риск. У Олла было всё это. Но опыт не выдаёт пропуска. Он только кладёт в руку чуть лучший инструмент в тот момент, когда под ногами открывается люк.
Экспедиция
Экспедиция 2014 года изначально должна была пройти совсем иначе. Команда Джона Олла собиралась работать в районе Эвереста и Лхоцзе: собирать снег, лёд и другие данные на высочайших склонах планеты. Химлунг-Химал в этом плане не был главным пунктом. Он появился позже, как запасной маршрут после катастрофы на Эвересте.
18 апреля около 6:30 утра над ледопадом Кхумбу сорвалась ледовая башня. Лавина прошла по узкой тропе, где в это время гуськом, пристёгнутые к перильной верёвке, поднимались люди. Погибли 16 человек. Среди погибших был и человек из команды Олла.
Сезон на Эвересте после происшествия фактически закончился: шерпы отказались работать, коммерческие группы начали сворачивать экспедиции.
Возвращаться домой с пустыми руками было мучительно. У экспедиции были гранты, обязательства, приборы, образцы, люди, которые прилетели через полмира. Тогда команда Олла получила разрешение на другую гору – Химлунг-Химал (или Немджунг), 7126 метров, район Мананг, у тибетской границы, северо-восточнее Аннапурны. До горы добирались спешно: больше шестнадцати часов на джипах, затем около 40 километров пешком.
К середине мая ритм наладился. Подъём, акклиматизация, проба, спуск, отдых, снова. Лагерь-2 стоял около 6000 метров.
Никто не видел, как он исчез
К 19 мая команда сократилась до троих. Один заболел, сообща они приняли решение, что заболевшего нужно срочно спускать, Оллу стоит остаться и подождать день-два.
Одиночное передвижение по леднику в Гималаях не одобряют ни при каких обстоятельствах, и он знал это лучше многих. Но работа требовала проб, лагерю нужна была вода, а утро выдалось ясным. Он решил действовать осторожно, не удаляться далеко и набрать снега прямо у палатки. При нем не было ни фонаря, ни спутникового телефона, и он отошел примерно на двести метров. С собой он взял только ледорубы и кошки. Всего лишь нужно было пройти по снегу, который казался безобидным.
Трещина была едва заметна под тонким слоем ночного снега. Ни синего раскола, ни видимого шва — ничего, что выдало бы её как обрыв.
Он сделал шаг. В следующее мгновение он полетел.
Джон пролетел примерно двадцать метров. Падение в трещину – это не просто свободный полет, это серия ударов: о стены, о выступы, о лёд. Ему повезло, падение остановила ледовая полка шириной едва в метр. Под этой полкой трещина уходила дальше, в темноту, откуда он сам уже вряд ли выбрался бы. Полка спасла его. Но одна рука перестала отвечать. Каждый вдох отдавался болью в ребрах. Плечо было вывихнуто. Внутри клокотало.
Над ним было узкое отверстие и кусок неба. Вокруг – стены льда. Под ним – чернота.
В первые минуты нужно было понять не только, что случилось, но и что случится, если ничего не делать. На 6000 метров холод – не фон. Он медленно проникает под одежду, через неподвижность, через испуг, и не торопится. Если остаться на полке, его убьёт одно из трёх: кровь, холод или собственная слабость.
И тогда он достал камеру.
В расщелине
Маленькая Sony, которой он снимал склоны, теперь смотрела на него самого. В этом жесте было сразу два смысла. Один – оставить свидетельство, если он не выберется: пусть хотя бы останется кадр того, как это было. Другое – то, что, наверное, и спасло его. Чтобы говорить, нужно думать. Чтобы наводить объектив, нужно держать голову. Камера заставляла его оставаться человеком, который видит, описывает и размышляет вслух, а не телом, которое замерзает.
Он начал с:
«Ну… похоже, я очень крепко влип».
Он вслух оценивал своё положение, фиксировал травмы, смотрел вверх, искал путь и повторял себе главное: больно, страшно, но надо выбираться. Тут важно: он не прощался. Он заставлял себя думать. Голос на записи поднимался и опадал вместе с болью.
Потом начался подъём.
Прямо вверх было нельзя. Стены были слишком круты, одной рукой ему не справиться. Рёбра наказывали за каждое усилие. Опыт не уберёг его от трещины, но теперь давал направление. Поставить инструмент. Подтянуться. Закрепиться. Сдвинуть ногу. Перенести вторую. Вдох. Повторить всё снова. И снова.
Четыре или пять больших полок стали его мини-станциями. Он отвоёвывал высоту по сантиметрам, и где-то вверху его ждал край под тем же снежным полем, что уже один раз обмануло. Этот край тоже не был спасением. Снежные мосты рушатся повторно, а человек, выползающий из трещины, измотан и уязвим для последней насмешки – сорваться в миг побега.
Часов через пять или шесть он пробил поверхность и вышел на свет.
Думал, что почувствую облегчение, скажет он потом. Но он потратил все силы. Он попытался встать и упал на снег. И вот тогда понял: он не спасён. Радость была, но пугливая радость, потому что впереди оставалось ещё одно испытание.
17 часов ожидания
Трещина была одной тюрьмой. Гора оставалась другой. До палатки было не так уж далеко по обычным меркам, но обычных мерок здесь нет. Он пополз. Те же двести метров, что утром казались прогулкой, теперь стали испытанием, и каждый метр оплачивался болью. Он полз около трёх часов по местности, которая уже один раз чуть его не убила, – теперь с меньшим запасом сил, тепла и времени.
Он добрался до палатки. Она была укрытием, инструментами и связью – следующим крошечным островом выживания. У него был спутниковый телефон. Он отправил сигнал бедствия. Сообщение ушло с горы в человеческий мир, и спасение начало разворачиваться почти в реальном времени. Но в Гималаях вертолёт не появляется по щелчку. Высота, погода, рельеф и время сами решают. Погода решила: не сегодня. Эвакуацию отложили до утра. Значит, ночь он должен был пережить сам.
В ожидании после действия есть особая жестокость. Пока он лез и полз, у него была цель. Ожидание пусто. Оно оставляет голове время уходить в тёмные углы.
20 мая, утром, примерно через 17 часов ожидания помощь наконец добралась до лагеря.
После
Его привезли в международный госпиталь в Катманду, в реанимацию. Врачи зафиксировали: рёбра, рука, плечо, внутреннее кровотечение, ушибы лица и колена. Они хотели держать его неделю, но после суток выписали. Дальше Джону предстояло восстановление и лечение уже после возвращения домой.
Публичная история вышла безупречной, вдохновляющей. Учёный падает в трещину, снимает себя на камеру, с переломом выбирается один, посылает сигнал, выживает. Кадры стали вирусными. Но частное послесловие оказалось куда менее красивым, чем заголовок. Боли всё равно, что история вдохновляет.
Он с трудом возвращался к нормальной жизни. Личная сторона дала трещину. Заголовки давно ушли в прошлое, а тело продолжало заживать.
И всё же после Химлунга Олл не ушёл из горной науки. В 2017 году вышла его книга «Ледопад: приключения на диком краю нашей опасной, меняющейся планеты». Это была книга не только о падении в трещину, но и о годах работы, об изменениях климата. В том же году он основал и руководил Институтом исследования горных сред.
В 2019-м снова вернулся в Гималаи с научной экспедицией. И это не стоит принимать за простое торжество над пережитым. Трещины остаются. Бури остаются. Высота остаётся. Меняется только тот, кто возвращается: теперь он лучше знал цену.
Его выживание оказалось напоминанием о том, что полевая работа вовсе не так чиста и академична, как выглядит в опубликованной статье. Данные с высочайших гор приносят люди, которые несут приборы сквозь разреженный воздух, переходят ледники, спят в холодных палатках и принимают решения там, где расплата за ошибку приходит немедленно.
Когда его спросили, что он вынес из всего этого, он ответил коротко: это то, чем я занимаюсь. И добавил, что главное – убедиться, что его дело действительно того стоит. Если он раз за разом ставит на кон боль и смерть, жертвует семьёй и друзьями, то на другой чаше должно лежать что-то, ради чего это можно делать. У него есть диплом юриста и десяток профессий на выбор. Значит, нужно быть уверенным, что он тратит жизнь наилучшим из доступных способов. Та история, по его словам, эту уверенность подтвердила.