Илья Глазунов: "Я богат народной любовью и ненавистью врагов".
ПРОШЛО около двух лет со дня вашей встречи с читателями «МК». За это время в ряде городов, включая Москву, Ленинград, Киев, Одессу, Новосибирск, прошли ваши персональные выставки, ставшие значительным событием в культурной жизни страны...
— Последние два года были необычайно трудными. Долгое время всю мою энергию «поедало» сопротивление определенным ситуациям: борьба за утверждение, за право работать. Возникли необычайно трудные проблемы, которые раньше мне не приходилось решать. Но долг перед Россией, долг перед ее прошлым и будущим заставлял меня работать. Я возглавлял в Суриковском институте мастерскую портрета, искал новые пути в своем творчестве, провел хозрасчетно-благотворительные выставки, которые дали большой доход государству. Наконец я смог обратиться к заветной мечте — созданию Российской академии живописи. В стране сложилось парадоксальное положение. Многие республики имели свои национальные художественные академии, а Россия была лишена этого. Для нас это традиции не только петербургской школы, но и Московского училища живописи, ваяния и зодчества.
Работая в Суриковском институте, я столкнулся с целым рядом обстоятельств, которые по тем или иным причинам не мог принять. Это субъективизм оценок и критериев, «размывание» школы высокого реализма. Я считаю, что сегодня стирается понятие школы, как священного для каждого молодого художника храма, где он получал знания, накопленные веками, приобщался к традициям, духовным свершениям прошедших времен.
Я с моими друзьями давно вынашивал идею создания самостоятельного российского института академии художеств. Каждый народ обязан иметь и беречь свою национальную культуру. Интернационализм — это букет национальных культур. А у нас в России не было вуза, который бы развивал наши русские национальные традиции. Вспомним для примера созданную Екатериной II академию, которая объединяла опыт всей Европы и давала высокую профессиональную подготовку. Жесткая и твердая система образования петербургской Академии художеств не обезличивала таланты, а дала России и миру взлет блестящих индивидуальностей, от Александра Иванова, до Сурикова и Врубеля, и даже передвижники, отрицавшие академию, прошли эту школу. Не зря над входом в академию было начертано: «Свободным художествам».
Началась борьба за создание академии. Я обратился к товарищу Горбачеву — это было накануне того, как Михаил Сергеевич стал Генеральным секретарем. Он меня принял. Появилась докладная записка в Совет Министров РСФСР о необходимости создания Российской академии, в которой будут сочетаться три великих начала: живопись, ваяние и зодчество. Многие члены Политбюро ЦК КПСС поддержали эту идею. Я столкнулся с тем, что все организации, которые, казалось бы, должны быть заинтересованы в воссоздании академии, были против. В Министерстве культуры РСФСР, например, решили, что это будет институт с не очень понятным названием — художественной педагогики. И будет располагаться он в здании училища 1905 года. Когда я узнал об этом, то был возмущен. Ведь речь шла о воссоздании Академии живописи, ваяния и зодчества, которая бы носила имя Васнецова. Васнецов — коренной москвич, он первый обратился к истокам русского самосознания. Его искусство — это свеча, затепленная перед Божьим ликом.
Во время моего хождения по инстанциям мало кто понимал, почему я хочу воссоздать академию именно в помещении бывшего ВХУТЕМАСа. Говорили: на улице Кирова, 21, сидят такие «серьезные» организации, что выселить их невозможно. Но мы не могли отступать. Это здание чудной архитектуры, где еще сохранилась строгость и красота былого интерьера. Здесь были мастерские Серова, Левитана... Здесь бывал Шаляпин, передвижники. Все академии мира размещены в старинных зданиях, в которые входишь, как в Храм искусств, и хочется снять шляпу. Помню, после прорыва блокады я вернулся в Ленинград. Мне было 14 лет. Незабываемое впечатление: мы, блокадные мальчишки, шли по старинным ступеням, стертым многими выдающимися художниками, и вдруг — огромный «Аполлон», До сих пор это одна из самых любимых моих картин: на колеснице в облаках мчится бог света, гармонии, красоты... Мы тогда ощутили единство духовных устремлений многих поколений.
Все удалось. Хотелось бы поблагодарить многих лидеров нашего государства, которые лично помогали нам, несмотря на все свои многочисленные заботы. Здание арендаторы очистили. Несмотря на многие возражения все же появилось название — Всероссийская академия живописи, ваяния и зодчества. Я был назначен ректором. Но ни одно средство массовой информации не упомянуло об академии. А мы уже живем, работаем. Провели прием. Учим студентов...
— Как осуществляется прием? Есть ли какие-то ограничения? Например, у вас учатся только русские?
— Я утверждаю, что русский — тот, кто любит Россию. Левитан, например, еврей, но он великий русский художник. Люди многих национальностей входят в нашу Российскую Федерацию. И у нас учатся люди разных национальностей. Есть студентка — азербайджанка. Институт открыт для всех, но прежде всего, конечно, мы должны думать о нуждах далекой Сибири, Севера, Поволжья. У нас будут учиться те, кто независимо от своей национальности считает Россию своей и хочет работать на ее благо.
Наш проректор по учебной работе — художник Петр Петрович Литвинский с глубоким волнением рассказывал мне, что к нему пришли студенты с просьбой отменить зимние каникулы. Жажда учиться говорит о том, как необходим был этот институт.
— Российская академия — это значит, что все преподавание будет построено только на русских «корнях», или вы будете использовать все, что создано мировой культурой?
— Как говорил Достоевский: «по-русски широко образованный человек». И академия, как идея, есть уважение к традициям, сбережение их. И не случайно, когда создавались академии, все было направлено на то, чтобы синтезировать достижения греко-римской цивилизации, высокого Ренессанса, который сверкает для нас звездами имен Рафаэля, Леонардо, Микеланджело. Принципы изучения и отражения гармонии божьего мира — это уважение к миру, оно и создает основу школы. Должно быть изучение мира, а не его отрицание, не террор над миром. Красота мира — это не полигон для испытаний.
Я был во многих академиях мира. В Западном Берлине я пошел в Академию художеств. Беседуя с руководством академии, спросил — копируют ли великих художников студенты. Они пожали плечами: а для чего это? Это то же самое, что если бы сказали, в консерватории: для чего изучать творения Баха, Моцарта... или Рахманинова. Осматривая академию, я открыл одну из дверей. Там люди в защитных масках варили канализационные трубы. «Простите, — сказал я, — у вас тут ремонт». Сопровождающий меня ректор очень обиделся. «У нас, господин Глазунов, здесь класс современной скульптуры». Мне непонятно, как можно лишать молодых художников знания. Только имея их, они могут выбрать свой путь, и как васнецовский былинный богатырь остановиться на перепутье трех дорог: куда идти? Где верный путь? Это должны подсказать их совесть, их гражданское мужество и знания.
Мне бы хотелось, чтобы Российская академия имела широчайшие контакты со всем миром. Чтобы мы могли приглашать преподавателей, профессоров из Испании, где до сих пор есть изумительные художники, скульпторы. Когда мы будем проходить современное американское искусство, то о нем гораздо лучше расскажет американский профессор. И кто лучше может рассказать об итальянском Ренессансе, как не истинные знатоки его, живущие где-то в Риме или Венеции. Гены несут в себе эту свечу до нашего времени. Но широта — это не всеядность. Принципы должны быть. Принципы школы, которые развивают в художнике душу и дают мастерство в постижении форм зримого, красоты мира, его тайны и гармонии.
— Илья Сергеевич, было бы правильно в Российской академии изучать, скажем, Библию?
— Время уже сказало о необходимости вернуться к истокам, которые оплодотворяли русскую культуру вот уже почти две тысячи лет. Мне думается, что знать историю религии необходимо. Как можно понять великие творения Пуссена, Рубенса, Ван Дейка, Леонардо, русскую икону, великих русских художников, Нестерова, например, если не знать, что вдохновляло их? Что такое Благовещенье, Рождество Богородицы, Преображение, Тайная Вечеря, с чем это связано. Без знания Библии, Евангелия трудно осмыслить и дать верную оценку явлению буддизма, конфуцианства, мусульманства, идей зороастризма. Как можно понять пантеон князя Владимира, не зная пантеон греческий, пантеон богов и мифологию Рикведы — древнейшей книги человечества.
— Художник не может жить вне времени, вне политики. Ваше место в современном обществе?
— Мне кажется, что адмирал Макаров был прав, когда сказал: «Каждый солдат должен приучить себя к мысли умереть. Но умереть с честью. И тогда ничего не страшно». Я не отказываюсь ни от одного своего поступка, картины или статьи. Я говорю студентам: вы должны влиять на мир, но влиять через искусство. Художник есть выразитель национального самосознания, выразитель совести нации, это человек, который отличается от других только одним: он все переживания современника может выразить в своем искусстве. Неся высокие идеалы нашей цивилизации, художник становится миссионером. Можно добавить слова Пушкина: «Молчит его святая лира, душа вкушает сладкий сон, и средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он. Но лишь божественный глагол...».
Мне думается, что время, свидетелей которого мы являемся, наш апокалипсический XX век, когда зло пришло в мир без маски, рождает в художнике способность выразить свои чувства и сделать их понятными всем. Художник — часть нации, часть народа. Разговоры о мнимой элитарности открывают двери шарлатанству, равнодушию, «свободе формотворчества» — антиискусству. Реализм — высокий реализм, и отличает искусство всех времен и народов, его не смывает время. Чаадаев говорил Пушкину о тайне времени. И вот «разгадывание тайны времени» это и есть ответ художника на вопросы мира, на борьбу добра и зла. Искусство самое страшное оружие — так как влияет на душу человека. А борьба за душу человека — это и есть назначение художника сегодня.
Человек есть мера вещей. Человеком мы измеряем все: в том числе и политические системы. Хотя у нас долгое время считалось, что наоборот: люди существуют для идей. Кто называл людей насекомыми, кто винтиками, кто «массами». А человек — это микрокосмос, он имеет душу и совесть, свое понимание добра и зла. Тяжелые моменты своей жизни я преодолевал потому, что старался смотреть на свою жизнь со стороны, как пьесу из чужой жизни. И я, как режиссер, мог ввести новые лица, придать новую фабулу сюжету, сделать стоп-кадр. Вот эта внутренняя свобода, независимость от ситуации и есть, думается мне, залог внутренней свободы художника. Сегодня художник должен быть пылающим факелом в ночи или хотя бы свечой.
Мы читаем в литературе о репрессиях, коллективизации, о морях пролитой крови. Но в живописи картин, отражающих это, практически нет. Художник это должен выразить в картине, такой же по силе воздействия, как, например, «Утро стрелецкой казни». Историческая живопись исчезла с наших выставок. Народ сейчас ждет от художника ответа на проклятый вопрос «что делать?». И в этот момент писать три линии на холсте или концерт для мотоцикла с оркестром?! Мы уже скрывались от реальности за парадными картинами соцреализма, где социальные манекены шагали с радостными лицами. А где был человек? Художник должен говорить правду. И написать картину о нашем времени может тот, кто прошел серьезную школу реализма, изучил этот мир и может передать — от взлета души до первого цветка на земле — всю реальность жизни. Этому нас учит великая русская школа, которая является частью европейской школы.
— Ваше сегодняшнее отношение к перестройке?
— Многое в нынешних днях мне нравится, многое нет. Но я задаю себе вопрос: что мы перестраиваем — фундамент или крышу? Как я понимаю, если мы перестраиваем все, то мы должны до конца иметь новое мышление. Когда я смотрел на заседания съезда, мне было странно, что так много говорят. А где кардинальная программа, которая должна принести коренные изменения нашей стране, народу? Перестройка — вещь нужная, необходимая. Но мне не надо перестраиваться, потому что посвятил жизнь тому, что сегодня называют перестройкой. Один из главных вопросов перестройки — собственность. Я считаю, что пора отдать землю нашим кормильцам — крестьянам. Давно нужно сделать так, чтобы тот, кто хочет работать на земле, мог получить столько земли, сколько он может обработать, а затем передать ее по наследству вместе с орудиями производства.
Заставить людей поверить — вот главное в перестройке. Дать почувствовать свободу частной инициативы. Чтобы, как раньше, крестьянин кормился тем, что он крестьянин, купец — тем, что он купец, рабочий — тем, что он рабочий, художник — как художник... Как вернуться на временно покинутую большую историческую дорогу? Реальная озабоченность судьбой Отечества наших депутатов и многочисленных неформальных организаций должна помочь найти выход из этого тупика.
В СВОЕ время вас критиковали за положительную оценку деятельности Столыпина. Сейчас общее отношение к нему меняется...
—В моей картине «Мистерия XX века» я впервые показал и Столыпина, и Сталина в море крови, Солженицына и многих других... Я хотел показать битву идей, которая характеризует XX зек. Чем больше я узнаю пафос деятельности Петра Аркадьевича Столыпина, тем. больше испытываю уважение к этой исторической фигуре. Я вплотную столкнулся с идеями Столыпина, когда поехал на БАМ. В одной из деревень я встретил старушку, попросил ее продать молока. Она сказала, то у них молока нет. Говор ее мне напомнил Ярославль. Я спросил, она ответила: «Да, мы столыпинцы». «Что это значит?». «Мы с тятенькой приехали осваивать Сибирь. Нам давали столько земли, сколько мы можем обработать. Из народного банка деньги получили. А вскоре тятенька и трактор из Америки выписал. Потом урожай везли на ярмарку. Коров у нас было 20». Вся Сибирь тогда поднялась. А теперь ничего нет. И от деревни два дома осталось.
Столыпин делал ставку на сильного. Это закон жизни. А у нас были ставки на комбеды. И сегодня мы — в шорах устаревших догм. Важно, во имя каких целей предпринимаются те или иные реформы. И поэтому фигура Столыпина для меня очень важна.
— Многие говорят, что русские не умеют работать. Как вы к этому относитесь?
— Стыдно, что многие московские здания реставрируют иностранные фирмы. Ведь русские города строили мы сами. Я убежден, что если платить русским рабочим как положено, то сделают лучше. А у нас принято во всем унижать достоинство русского человека. А между тем не пьяницами и не лодырями построено наше государство. Мы — страна, не знавшая колоний. Все стремились под наше крыло, потому что мы были сильными, мы были могучими. И слова «первая среди равных» — это сегодня издевка. Великую часть России презрительно называют Нечерноземье. Кстати, это Нечерноземье кормило всю страну и многие страны мира.
— Вас иногда называют монархистом. Насколько это соответствует действительности?
— Говоря откровенно, все, что мне дорого, — наша история, связано с именами великих правителей России. Идея царской власти, как и идея православия, знаменует собой развитие души и влияние на исконные европейские начала, которые не противоречат российской государственности. Я считаю, что Россия не знала глупых правителей. Она может гордиться их мудростью. Нельзя отрицать роль монархии в становлении, развитии и процветании России. Но у нас каждое последующее правительство вынуждено покрывать бранью предыдущее. В то время как сын-наследник не может так относиться к отцу.
Изучать законы Государства Российского, ощущать преемственность нашего начала — естественно. Сегодня настало время трезво посмотреть на нашу историю. Мне бесконечно дороги великие цари России, которые создали то государство, которое сегодня называется СССР.
ИЛЬЯ Сергеевич, вокруг вас всегда немало разговоров. Наверное, и домыслов... Но зрительский поток на выставки не иссякает. Вспомним ту же экспозицию во Дворце молодежи. Чем это объясняется?
— Очевидно, хоть мы и говорим о плюрализме, в области изобразительного искусства и всей нашей культуры сохраняется глубоко чуждая мне групповщина и мнение сталинской «непогрешимой» критики. Я не принадлежу ни к какой группировке. Всю жизнь меня ругали: идол толпы, религиозный мистик, салонный художник. Я не считаю, что это критика. Навесить ярлык — это не критика. Да, действительно, я не член Академии художеств, меня долго не принимали в Союз художников, я не имею ни одной Государственной премии.
Чего только про меня не говорят: что я женился на Мирей Матье, принял католичество и уехал... Кстати, делалось все, чтобы я уехал, но я никогда бы не уехал, хотя сегодня меня встречали бы с почестями. Кто дал право так нагло использовать объектом травли художника? А на меня накинулись, потому что я отстаивал и отстаиваю определенные взгляды. Очевидно, люди идут на мои выставки, потому, что они ждут ответа на вопросы, которые их так же мучают, как и меня.
— Как вы относитесь к милосердию?
— Я хочу рассказать историю, которую не все знают. Несколько русских художников увидели в Севастополе на ступенях храма пожилых женщин, просящих милостыню. Оказалось, что это бывшие сестры милосердия. Художники задумались, как им помочь. И создали общество Святой Евгении. Выпустили в виде открыток картины и деньги перечислили этим женщинам. Для милосердия нужна какая-то конкретная организация, которая знала бы для кого и как оказывать акт милосердия. Сейчас, я считаю, милосердие необходимо русскому народу. Особенно сейчас, когда в России появились русские беженцы. Больше всего от геноцида пострадала Россия.
— Если вернуться к слухам о вас. Считается, что вы — представитель «Памяти»...
— Это абсолютная провокация. Считаю, что катастрофа в национальных отношениях, которую мы испытываем, есть результат насильственного внедрения некоего жупела пролетарского безликого интернационализма, который каждому народу преграждал путь к памяти народной, к предкам, к традициям и вере отцов. И как результат — вспыхнувший ныне национализм. Мне как русскому глубоко чужд национализм, я проповедую патриотизм. Я ни от одного русского — писателя, поэта, художника — не слышал, что русский народ лучше всех других народов. Наоборот, известна всемирная отзывчивость русских. Но есть право помнить, кто мы, кто моя мать. Сегодня те, кто думал, что рабы не имеют прошлого, и превращал нас в рабов, пытаются приклеить мне ярлык. Это чудовищно, как ярлык «враг народа» в 37-м году. Естественная любовь к отцу, матери, деду. Отчизне называется у них национализмом. Я не имею никакого отношения к обществу «Память». Я выступаю против национализма, за содружество и подлинное равенство всех наций.
— Вы являетесь кандидатом в народные депутаты Верховного Совете РСФСР. Недавно москвичи смогли увидеть теледебаты с вашим участием. Как вы считаете: за вас будут голосовать?
— Я уверен, что те, кто за Россию, будут голосовать за меня. Моя платформа — это содержание моего творчества. Меня выдвигала молодежь Сокольнического района, и для меня это осознание долга перед будущим России и решение ее реальных проблем. Сейчас многие спорят, кто пройдет в депутаты, кто победит. За каждым кандидатом стоят блоки, группировки, организации... Я вне группировок. Я беспартийный и не принадлежу ни к каким блокам. Мой «блок» может быть выражен словами Петра I накануне Полтавской битвы: «Обо мне же ведайте, что жизнь мне не дорога. Жила бы Россия во славе и благоденствии!» Западная пресса считает, что я посол святой Руси в советском обществе. Тем не менее те же американские комментаторы, как отмечает господин Краснов на съезде славянистов в Токио, выдают информацию, анализируют «бесцензурную книгу» — книгу отзывов с моей выставки в манежах Москвы и Ленинграда, что девять десятых посетителей — за меня. В дни политического лихолетья мы все мобилизованы Отечеством. Я хотел бы, как всегда, честно исполнить свой долг перед Россией в меру сил и возможностей.
— Вас называют богатым человеком. Это так?
— Да, я богат... Я богат народной любовью и ненавистью врагов.
— Этот год для вас этапный. Какой подарок вы готовите себе и тем, кто любит ваше творчество?
— Мне самому страшно представить, что будет уже 60. К моей юбилейной выставке я бы мечтал закончить ряд работ. Главная из них для меня «Великий эксперимент», посвященная истории Советского государства. Будет ли это подарком для моих друзей, покажет время.
— Когда будет ваша выставка в Москве?
— Хочу собрать все свои работы в Манеже и надеюсь, что выставка состоится в мае месяце.
— А теперь, Илья Сергеевич, блиц-интервью, которое, думаю, заинтересует наших читателей.
— Ваш любимый цвет?
— Синий.
— Любимый город в нашей стране?
— Санкт-Петербург.
— Любимый город на земном шаре?
— Санкт-Петербург.
— Любимое место в природе?
— Русская средняя полоса и русский север.
— Любимое дерево?
— Береза.
— Любимый писатель?
—Достоевский.
— Любимый русский художник?
— Все. Из последних — Нестеров.
— Западный художник?
— Рафаэль.
— Любимая еда?
— Я не замечаю, что я ем.
Павел ГУСЕВ.