70-е годы, Елизово, Камчатский край
- Мам, Зоя Яковлевна раньше балериной была, и на сцене танцевала! – с восторгом рассказывала Яна после первого занятия в балетном кружке.
- Где это она танцевала? – удивилась Галина, поправляя дочери воротничок. – В нашем театре балет только приезжий бывает, и то большая редкость.
- Не знаю, мам, - пожала плечами шестилетняя Яна.
Люба снисходительно усмехнулась, глядя на младшую сестру. Она уже несколько месяцев ходила в кружок и всё знала про учительницу. На первом уроке её тоже впечатлило то, что с ними занимается настоящая балерина.
Впрочем, Зоя Яковлевна вовсе не походила на блистательных участниц балета, которых можно было увидеть по телевизору. Те казались лёгкими, почти невесомыми. У них были красивые, одухотворённые лица.
Учительница была немолода, тяжела, а лицо её казалось хмурым и неприветливым. Из-за крючковатого носа и плотно сжатых губ, казалось, что она всегда сердита. Маленькие, невыразительные глаза лишь усиливали это впечатление.
- Из Москвы она сюда переехала, - небрежно сказала Люба, - она в театре там играла, солисткой кордебалета была.
- А как в наших краях-то оказалась? – удивилась Галина.
- Говорят, у неё мама тяжело больна, одну её оставлять нельзя. Вот Зоя Яковлевна сюда и переехала. Теперь здесь будет жить.
Галина кивнула и заговорила о чём-то другом. Её не очень-то интересовал балет. Куда важнее было то, что дочки выбрали танцы вместо уроков музыки. Соседке Тамаре, вон, пришлось фортепиано домой покупать – Толик учится, ему инструмент нужен. А с балетом ведь никаких проблем – походят девчонки, да вскоре им это надоест. Пойдут на "мягкую игрушку" или ещё куда. А лучше, чтоб глупостями не маялись и больше об огороде думали, и ездили с родителями в деревню.
Одинцовы жили в Елизово, небольшом городке на Камчатке. Каждую субботу ездили они к бабушке Мане в деревню. Старушке тяжело одной приходилось, тем более, что хозяйство она держала с учётом немаленькой родни.
Николай, старший сын бабы Мани, отец Любы, Яны и маленького Петьки, спиной мучился. Не ленив он был, да и руки золотые, но чуть напряжётся, потом лежит, встать не может. Потому супруга Галина берегла его от тяжёлой работы. Из домашних дел поручала то, что попроще – где картошки начистить, где детские штанишки подлатать, с чем он успешно справлялся.
В деревню Одинцовы ездили на автобусе – он всегда переполнен был, поэтому сидя ехал только Николай. Совестно ему было сидеть, когда жена и дети рядом с ним всю дорогу на ногах стояли, но Галина не позволяла ему вставать.
- Промаешься на ногах, а потом два дня в лёжку, - говорила она, - так что лучше поберегись. Тем более, матери лучше здоровым показаться. У неё ж сердце не выдержит, если увидит тебя бледным и без сил.
В деревне Галина тоже хитрила. Для мужа у неё всегда находилось дело, чтобы баба Маня не озадачила вдруг сына непосильной работёнкой.
- Пусть лучше на меня ворчит, что жена тебе дотошная попалась, продыху не даёт, - так считала Галя, - зато не даст тяжёлые вёдра с навозом таскать, и дрова рубить не получит.
Хотя баба Маня порой цыкала на невестку, та всё равно её берегла. Галя знала, что свекровь мужа на войне потеряла, одна детей растила и много бед перенесла. Потому и наказала домашним не рассказывать, как Николай от своей болячки мается и как стонет ночами, когда на работе перенапряжётся.
Люба не понимала, почему её подруги ждут лета. Для неё самой приближение каникул означало тяжёлую работу на огороде, бесконечные укусы комаров и нудный сбор урожая. Впрочем, субботние поездки в деревню начинались с апреля и заканчивались в октябре. Потому-то с раннего детства девочка любила зиму, которая на Камчатке длилась с ноября и до конца марта.
Матери было невдомёк, что старшая дочь выбрала балетный кружок вовсе не из-за любви к танцам. Просто, в отличие от других занятий, уроки балета проходили по субботам и воскресеньям. Ещё и в летний период секция не закрывалась на каникулы.
Любе было одиннадцать лет, поэтому оставлять её в одну в городе Галина не хотела. Впрочем, ей удалось договориться с соседкой, чтобы присматривала за девчонкой в субботу и воскресенье.
- Дочка, ты так хочешь заниматься балетом? – спросила как-то мать, досадуя на то, что девочка не ездит в деревню. То была середина весны – работы у бабки на огороде было достаточно!
- Очень хочу! Это моя мечта стать балериной, -с жаром ответила Люба и слегка покраснела. Балет ей и правда нравился, даже очень. Но куда важнее было то, что занятия давали ей право отлынивать от работы на земле.
Трёхлетнему Петьке никаких дел в деревне, конечно, не поручали. Он был скорее обузой, когда нужно было работать. А вот для шестилетней Яны всегда дело находилось - то луковицы в землю втыкать, то за Петей приглядеть, то за курочками. И теперь приходилось ей трудиться за себя и за сестру.
- Мам, а я тоже хочу делать батман тандю! – воскликнула девочка однажды и поставила ножки в пятую позицию, точь-в-точь, как иногда дома делала сестра Люба.
- На балет хочешь ходить? - поджав губы, спросила мать.
- Да! Хочу, очень! Это моя мечта. Как и Любина.
Галина вздохнула и пожала плечами. Хотя и воспитана она была в том, что помощь семье превыше всего, и сама в детстве у деда на огороде побольше взрослых работала, но увлечения дочерей поощряла. У всех знакомых дети чем-то занимались – кто музыкой, кто футболом, кто гимнастикой. Так чем же балет хуже?
От Любы мать ни разу не услышала, какая тяжёлая обстановка была на уроках у Зои Яковлевны. Бывшая балерина сурово тренировала девочек и открыто говорила, что лентяйкам на её уроках не место. В зале было очень холодно, и она сидела в самом углу, закутавшись в несколько слоёв одежды. На ней были свитер, тёплая кофта и уютная шаль, а ноги её согревали меховые сапоги из оленьей шерсти.
Бывшая балерина была сурова. Она покрикивала на девчонок и грозила им длинной тонкой палкой, которая всегда была при ней. Не так часто учительница пускала орудие в ход, хотя, случалось, замахивалась им в опасной близости от тощих спин и коленок юных учениц. Но кое-кому порой и доставалось этой самой палкой.
Однажды Зоя Яковлевна хлестнула по бедру Любку. Ох, какая же эта была боль – жалящая, жгучая. Девочка сжала губы и сверкнула глазами. Вот бы выхватить проклятую палку из рук учительницы да дать ей сдачи!
Палка была применена во время растяжки. Люба отлично садилась на левый и правый шпагат, а вот поперечный давался ей труднее. И всё же она делала неплохие успехи.
- Зоя Яковлевна, - едва сдерживая слёзы воскликнула девочка, - я же хорошо тянусь, мне совсем чуть-чуть осталось до пола.
- Ты можешь лучше! – бросила учительница. – Ленишься. А лодыри мне здесь не нужны!
Правильно поступила балерина или нет, но уже к следующему уроку Люба села на поперечный шпагат. Увидев безупречный результат, Зоя Яковлевна удовлетворённо хмыкнула.
- В балете нет места доброте, - произнесла она и небрежно потрепала девочку по подбородку, - а ты молодец, далеко пойдёшь.
Если бы Любу спросили, в какой момент она поняла, что в балете вся её жизнь, она назвала бы этот день. Внутри будто вспышка загорелась, в тот самый миг, когда неприветливая сухая на похвалы Зоя Яковлевна похвалила её. Девочка всё усерднее старалась, она тренировалась и в зале, и дома, и делала ещё большие успехи.
Суровая балерина не была щедра на похвалы, но порой она задерживала взгляд на руках или ногах Любы, и едва заметно кивала. И этот кивок значил для девочки очень много. Безмолвного одобрения заслуживал мало кто из учениц, посещавших секцию Зои Яковлевны.
Восторг же Яны улетучился после первого месяца тренировок. И всё же ездить на огород ей совсем не хотелось, поэтому девочка терпела ненавистные уроки, да и не хотелось ей быть слабее Любы. Чем она хуже? Но однажды учительница хлёстко ударила её палкой по пальцам ног – по её мнению Яна недостаточно хорошо тянула носок. Девочка разревелась, и этого случая хватило, чтобы покинуть секцию навсегда.
- Уж лучше я буду ковырять червей из земли, - буркнула она в разговоре с сестрой, - а ты-то как, дальше терпеть будешь?
- А я не терплю, - немного свысока ответила Люба, - я балериной хочу быть. Хочу и стану. Примой буду. Это моя мечта!
- А вот и не будешь! Знаешь сколько надо танцевать, чтобы примой стать?
- Знаю. Много. Очень много.
- Можно много танцевать, а всё равно ничего не получится.
- Это у тебя не получится, а я буду заниматься и добьюсь своего!
Яна обиженно надула губы. Ей всё ж не улыбалось корячиться на огороде. Как же обидно было, что Любка из-за своего балета может не ездить в деревню. Но заставить себя продолжать занятия девочка не могла. Холод в зале, суровый взгляд маленьких глаз пожилой балерины, изнурительные тренировки и страх перед палкой – нет, всё это Яна больше не желала терпеть.
****
А Люба занималась всё усерднее. Скупая на добрые слова Зоя Яковлевна уже открыто говорила, что Одинцова её лучшая ученица.
Шли месяцы, годы, Люба продолжала заниматься балетом. Вместе с Зоей Яковлевной она летала в Хабаровск, во Владивосток и на Сахалин, где выступала и участвовала в конкурсах. Не всегда, но девочке удавалось занимать призовые места.
Любе было четырнадцать, когда умерла баба Маня. Сразу после похорон Галя заговорила о том, что деревенский дом и огород нельзя оставлять без присмотра.
- Пойду в отпуск, перееду туда с Петькой и Яной. И для тебя, Коль, работёнка найдётся по силам.
- Верно, Галюнь. Раньше мы на подмогу к бабуле приезжали, а теперь полностью хозяйство вести будем. Правда, от кур придется избавиться - кто их будет кормить, когда мы будем в город возвращаться?
Янка сердито насупилась. Не улыбалось ей каникулы в деревне проводить. И зачем, спрашивается, родителям этот огород сдался? А Любка хитрющая, будет порхать в зале птичкой и у станка носки тянуть!
Мысли девочки будто услышала мать. Она перевела взгляд на старшую дочь.
- Любань, мы без тебя нынче никак, - развела она руками, - по зиме занимайся себе вволю, а уж летом, когда работы полно, будь добра, переезжай с нами в деревню.
- Не могу, мам, это же балет! - слезы брызнули из ее глаз, как подумала она об этом. - Ни месяца, ни недели нельзя пропускать. Я ведь, если не позанимаюсь, потом нагонять с трудом буду.
- Это что же за занятия такие, что даже отдыхать нельзя?
"Ничего себе отдых, - сердито подумала про себя Люба, - стоять у грядки, согнувшись".
Но вслух, конечно же, этого не сказала. Она лишь кивнула, подтверждая, что не может пропускать уроки балета.
- Нет, дочка, так не годится, - покачала головой мать, - я ж никогда твоим танцам не противилась. Но не дело это, когда из-за них матери и отцу помогать не можешь. Сама видишь, бабушки не стало, надо её хозяйство в свои руки брать.
- А у меня, мам, не просто танцы, - возразила Люба, - Зоя Яковлевна говорит, что будущее у меня есть.
- Какое ещё будущее? – удивилась мать. – Ты ж не до пенсии будешь у станка выплясывать? Скоро школу закончишь, профессию получать надо. А получишь, так и работать придётся. Там уж точно не до танцулек будет. А уж когда старше станешь, и дети пойдут…
- До детей мне, мам, ещё далеко! А профессию я себе уже выбрала. Балериной буду! В театре танцевать хочу, примой стану.
- Глупости какие! Вот пойду я к Зое Яковлевне и поговорю, что с твоими занятиями сделать можно. Если и дальше отдыха давать не будет, то придётся попрощаться тебе с танцами.
Испугалась Люба, и думать не хотела она о том, чтобы бросать балет. Огород и всё что с ним связано, она ненавидела всей душой. И деревенская жизнь даже на каникулах её не привлекала. Тем более, что из-за неё любимое дело было под угрозой.
Николай взглянул на дочку и покачал головой. Совестно ему стало, что его жена берегла, а дочек работой загружала. Не мог он позволить, чтобы Люба свои танцы бросала, потому подал голос.
- Это ж моих покойных родителей дом, и на матушкиной земле я с малых лет работал. Потому по силам мне с грядками управиться, - сказал Николай жене, - пусть Любаня балетом занимается!
- Да какой тебе огород, - замахала руками Галина, - внаклонку поработаешь, потом с кровати не станешь, сам одеться не сможешь.
- Смогу, - нахмурился Николай, - что ж за отец я, если свою спину беречь буду, дочками прикрываясь? А ты, Любаня, не хмурься, танцуй себе, раз душа к этому делу тянется. Может, и увидим тебя, когда, на сцене.
Галина недовольно покачала головой. А Люба с благодарной улыбкой поглядела на отца. Вот уж золотой человек, всё понимает!
В тот сезон Николай много своими руками делал. Будто и не беспокоила его спина - и землю пахал, и картошку окучивал, и дрова рубил. Даже крышу перестелил и крыльцо отремонтировал. О боли, что мучила его потом по ночам, никому и слова не сказал.
А Люба занималась танцами. Никто её больше не неволил. Танцевала она всё лучше, и на занятия словно летела, а не шла. Даже суровые окрики учительницы, а порой и болезненные прикосновения палкой, её не огорчали. А изнурительные тренировки, усталость, боль в ногах даже доставляли какую-то странную радость. Все эти неприятности были частью особой жизни – той самой, в которую не было доступа обычным людям.
Со своей лучшей ученицей Зоя Яковлевна занималась отдельно. Люба посещала и групповые тренировки и индивидуальные. Девочка училась в восьмом классе, когда учительница заговорила с ней о будущем.
- Надо бы в училище тебе поступать, - сказала она, - потому и заниматься надо чаще, ни дня не пропускать.
- А куда же мне поступать? – удивилась девочка. – У нас тут на слесарей учат и механиков. А девчат на поваров готовят и медсестёр.
- В хореографическое училище тебе надо. Туда как раз после восьмого класса берут.
- Так нет же у нас такого!
- На Камчатке нет, уезжать тебе надо.
- Это ж куда?
- Можно в Ригу или Таллин. В Москве есть и в Ленинграде. А если поближе, то в Новосибирск тебе нужно.
- Да меня ж матушка не отпустит! - удивленно глянула на педагога Люба.
Зоя Яковлевна покачала головой. Она сказала, что не было у неё таких способных учениц, и нельзя такому сокровищу талант свой в землю зарывать. Поэтому пообещала поговорить с Одинцовыми, чтобы серьёзно отнеслись к будущей профессии дочери.
Немолода была учительница, да и фигура её расплылась с годами при отсутствии тренировок да болезней, связанных с щитовидной железой. А всё ж по горделивой посадке головы и царственной осадке Николай и Галина сразу поняли – перед ними самая настоящая балерина. И авторитет её не вызывал никаких сомнений.
Когда заговорила она о том, что у Любы талант, и ей надо поступать в училище за пределами родной Камчатки, Николай с пониманием кивнул. А вот Галина ощутила, как по спине её пробежал холодок.
- Да как же это? Какой ещё Новосибирск? Она же девчонка совсем!
- Галина Васильевна, там учатся девочки со всей страны. И все они примерно одного возраста. До восемнадцати лет они живут в режиме интерната.
- При живых-то родителей интернат?
- Успокойтесь, Галина Васильевна, это вовсе не так страшно. Интернат предполагает всестороннее воспитание учениц и контроль за ними. Не позволяйте своим тревогам ставить крест на талантах вашей дочери.
Отцу тоже не хотелось разлучаться со старшей дочерью, и тревожился за неё он не меньше своей супруги. И всё ж понимал Николай, что нельзя всю жизнь держать девчонку рядом с собой. Тем более, что настоящая балерина, когда-то блиставшая на столичной сцене, так горячо уверяла, что у их Любы талант. Потому и сказал он, что дочь может ехать в Новосибирск или любой другой город, чтобы учиться.
Своего мужа Галина очень уважала, и его слово было для неё важно, потому скрепя сердце, она кивнула. Пусть дочка летит в другой город, раз так нужно.