Галина Петровна хотела пышную свадьбу для сына. Шестьдесят человек, ресторан, живая музыка. Невестка сказала одно слово, и в комнате стало тихо.
Блокнот появился в среду.
Галина Петровна положила его на кухонный стол ровно между сахарницей и вазочкой с сушками, раскрыла на первой странице и провела пальцем по списку. Шестьдесят имён. Некоторые были подчёркнуты дважды.
- Вот, - сказала она, не поднимая глаз. - Я всё продумала.
Рита стояла у плиты и помешивала гречку. Лопатка скребла по дну кастрюли, и этот звук был единственным в квартире, потому что Лёша ещё не вернулся с работы.
- Шестьдесят человек, - продолжила свекровь. - Это минимум. Я ещё Зою Владимировну не вписала, а она обидится.
Рита выключила конфорку. Гречка слегка пахла подгоревшим. Она знала, что этот разговор случится. Не знала только, что блокнот будет таким толстым.
Они с Лёшей подали заявление две недели назад. Тихо, без объявлений. Зашли в ЗАГС на Бутырской в обеденный перерыв, потому что оба работали рядом, и это было удобно. Лёша держал её за руку, пока девушка за стойкой заполняла бланк. Пальцы у него были тёплые и немного влажные.
- Двадцать седьмое июня, - сказала девушка. - Устроит?
Лёша посмотрел на Риту. Она кивнула.
На улице моросило, и они зашли в кофейню через дорогу. Лёша заказал американо, Рита взяла чай с лимоном. Кружка была горячей, и она грела об неё ладони, хотя май уже был тёплым.
- Маме скажем вечером? - спросил он.
- Давай завтра.
- Завтра воскресенье. Она придёт с пирогом.
- Вот за пирогом и скажем.
Он улыбнулся. У Лёши была привычка улыбаться одной стороной рта, левой, как будто правая не соглашалась. Рита знала эту улыбку четыре года. Ровно столько они были вместе.
Пирог в воскресенье оказался с вишней. Галина Петровна принесла его в фольге, как всегда, и поставила на стол, как всегда, и сказала: «Пока горячий, режьте», как всегда. Ей было пятьдесят семь, и она носила бордовые блузки, потому что когда-то муж сказал, что ей идёт бордовый. Мужа не стало восемь лет назад, а блузки остались.
Лёша сказал про свадьбу между вторым и третьим куском пирога. Просто сказал: мы подали заявление, двадцать седьмого июня.
Галина Петровна положила вилку. Аккуратно, параллельно краю тарелки.
- Лёшенька.
- Мам.
- Двадцать седьмое июня. Это через пять недель.
- Да.
Она перевела взгляд на Риту. Глаза у свекрови были светло-карие, почти янтарные, и когда она смотрела вот так, не мигая, в них появлялось что-то от кошки, которая выжидает.
- А вы когда собирались мне рассказать?
- Мы рассказываем, - ответила Рита.
- Через две недели после заявления.
- Мы хотели сами сначала привыкнуть к мысли.
Галина Петровна промолчала. Взяла вилку, отрезала кусочек пирога, но не положила в рот. Держала на весу.
- Ладно, - сказала она. - Ладно.
И больше в тот вечер про свадьбу не говорила. Но блокнот, как выяснилось, завела уже на следующий день.
Рита работала логистом в небольшой транспортной компании на Павелецкой. Зарплата была сорок восемь тысяч, и это было немного, но стабильно. Лёша зарабатывал больше, он был инженером в проектном бюро, но «больше» означало семьдесят, а не семьсот. Съёмная однушка в Бибирево, метро в двадцати минутах пешком, балкон, на котором помещался один стул.
Они не были бедными. Но и лишнего не было.
Свадьбу хотели маленькую. Рита мечтала о чём-то простом: расписаться, пообедать с самыми близкими в каком-нибудь кафе, человек на десять. Мама Риты жила в Калуге, приехала бы с отчимом. Подруга Женя. Лёшин друг Паша с женой. Мать Лёши. Может, ещё двое-трое.
Она говорила об этом Лёше, и он соглашался. Кивал той же левой стороной рта.
- Мне не нужен цирк, - говорила Рита. - Мне нужен ты и нормальный обед.
- Согласен.
И всё было решено. До среды.
Галина Петровна стояла в прихожей, ещё не сняв бежевое пальто, когда достала блокнот из сумки. Рита только открыла ей дверь.
- Я ненадолго, - сказала свекровь. - Чай не надо.
Но прошла на кухню, села, разложила блокнот.
- Вот, - начала она. - Тут мои сослуживцы. Бывшие. Отдел кадров, бухгалтерия, плановый. Нас было двенадцать человек, и мы до сих пор созваниваемся.
Рита молча села напротив.
- Тут родня. Тётя Валя из Тулы, она уже спрашивала. Дядя Женя с Наташей. Кузины: Оля, Света, Маринка. Маринка, правда, в Воронеже, но она приедет, я знаю.
- Галина Петровна...
- Подожди. Тут соседи. Нина Фёдоровна, Тамара с пятого этажа. Они папу хоронить помогали, нельзя не позвать.
Свекровь подняла голову. В кухне пахло остывшей гречкой и немного хлоркой от вымытого пола. За окном гудел проспект.
- Шестьдесят человек, - повторила Галина Петровна. - Это не прихоть. Это люди, которые знают Лёшу с рождения. Которые меня поддержали, когда Витя умер. Которых нельзя не пригласить.
Рита смотрела на список. Почерк у свекрови был мелкий, наклонный, с завитушками на буквах «д» и «у». Школа чистописания, подумала Рита. Или привычка, которую не вытравить.
- Ресторан я нашла, - продолжила Галина Петровна. - «Берёзка» на Дмитровке. Зал на восемьдесят, но можно договориться на шестьдесят. Банкет, три перемены, живая музыка. Торт четырёхъярусный, с лебедями.
- С лебедями, - повторила Рита.
- С лебедями. Красиво же.
Рита встала. Подошла к плите, переставила кастрюлю с одной конфорки на другую. Не потому что нужно было. Просто руки требовали движения.
- Сколько это стоит? - спросила она, не оборачиваясь.
- Я узнавала. По нынешним ценам, на шестьдесят человек, с музыкой и тортом, выходит около четырёхсот пятидесяти тысяч.
Рита развернулась.
- Четыреста пятьдесят тысяч.
- Можно чуть дешевле, если без живой музыки. Но Лёша любит живую музыку.
- Лёша любит гитару на кухне.
- Это другое.
Рита села обратно. Провела пальцем по краю стола. На столешнице была царапина, длинная, от ножа. Она всегда цепляла её ногтем, когда нервничала.
Лёша пришёл в восемь. Пах бензином и чем-то металлическим. Поцеловал Риту в макушку, как всегда. Увидел блокнот на столе.
- Это мамино?
- Угадай.
Он сел, полистал. Брови поползли вверх. У него были густые тёмные брови, почти сросшиеся на переносице, и когда они поднимались, на лбу появлялись две глубокие складки.
- Шестьдесят человек, - сказал он.
- Шестьдесят.
- Тётя Валя из Тулы.
- И Маринка из Воронежа. Она приедет, мать знает.
Лёша закрыл блокнот. Потёр переносицу.
- Я поговорю с ней.
- Ты всегда так говоришь.
- Потому что я всегда поговорю.
- И всегда потом делаешь, как она хочет.
Он промолчал. Не потому что не было что сказать. Потому что она была права, и оба это знали.
Рита убрала блокнот в ящик стола. Положила сверху полотенце. Как будто это могло помочь.
На следующий вечер Галина Петровна позвонила. Рита стояла в ванной, чистила зубы. Телефон вибрировал на стиральной машине, экран светился именем свекрови.
Она сплюнула пасту, вытерла рот тыльной стороной ладони и ответила.
- Риточка, я тут ещё подумала.
- Доброе утро, Галина Петровна. Уже вечер, но ладно.
- Ресторан «Берёзка» в субботу свободен. Двадцать седьмое как раз суббота. Я могу завтра внести аванс.
- Нет.
- Что нет?
- Аванс не нужно вносить.
- Почему?
- Потому что мы с Лёшей планировали маленькую свадьбу. Человек десять. В кафе.
В трубке было тихо. Рита слышала, как где-то за стеной свекрови работает телевизор. Какое-то ток-шоу, приглушённые голоса.
- В кафе, - повторила Галина Петровна.
- Да.
- Десять человек.
- Может, двенадцать.
- Рита. Мой сын женится один раз.
- Я тоже выхожу замуж один раз. И мне не нужны лебеди на торте.
Свекровь помолчала. Потом сказала тихо, но твёрдо:
- Я думала, ты поймёшь. Витя не дожил. Он так хотел увидеть Лёшину свадьбу. И если я не могу пригласить его, то пусть хотя бы будут люди, которые его помнят.
Рита прислонилась к холодной плитке стены. Ноги стали тяжёлыми.
Она не ожидала этого. Не ожидала, что за блокнотом и лебедями стоит мужчина, которого больше нет.
- Галина Петровна, - сказала она. - Я вам перезвоню.
И положила трубку.
Ночью она лежала рядом с Лёшей и смотрела в потолок. Фонарь с улицы рисовал на потолке полосу, и полоса подрагивала, когда за окном проезжали машины.
Лёша спал на боку, лицом к стене. Дышал ровно, чуть присвистывая на выдохе.
Рита думала.
Четыреста пятьдесят тысяч. Это была почти вся их подушка безопасности. Деньги, которые они копили на первый взнос за ипотеку. Год с лишним откладывали по чуть-чуть, отказывая себе в отпуске, в новых ботинках Лёше (он ходил в старых, с треснутой подошвой, заклеенной изолентой), в ресторанах по выходным.
А Галина Петровна хотела потратить это на один вечер. С лебедями.
Но ведь она не знала про ипотеку. Они ей не рассказывали. Лёша каждый раз отмахивался: зачем маму грузить, разберёмся сами.
И вот теперь мать составила список на шестьдесят человек, потому что хотела, чтобы мёртвый муж посмотрел на сына через глаза людей, которые его помнили.
Рита перевернулась на бок. Подтянула одеяло к подбородку. Пальцы нашли край наволочки и начали его мять, складывая в мелкую гармошку.
Зачем ей лебеди. Зачем ей три перемены блюд. Зачем ей тётя Валя из Тулы, которую она никогда не видела.
Но голос Галины Петровны стоял в ушах: «Витя не дожил».
И Рита не знала, что с этим делать.
Утром она позвонила маме.
Мама жила в Калуге, в пятиэтажке на окраине, с отчимом Борисом, который чинил стиральные машины и молчал за ужином. Мама работала медсестрой в поликлинике, и у неё был низкий хрипловатый голос, как у женщины, которая давно устала, но не подаёт виду.
- Мам, свекровь хочет свадьбу на шестьдесят человек.
- Ого.
- В ресторане. С живой музыкой. С тортом с лебедями.
- Красиво.
- Четыреста пятьдесят тысяч.
Пауза. Рита слышала, как мама переставляет что-то на кухне. Звякнул стакан о раковину.
- Это кто платит?
- Вот именно.
- Она?
- Она на пенсии, мам. Двадцать три тысячи пенсия. Плюс немного с репетиторства, она математику преподаёт.
- То есть вы.
- То есть мы.
Мама вздохнула. Не тяжело, а так, как вздыхают, когда знают ответ, но хотят дать дочери самой до него дойти.
- Ритка, а ты с ней нормально поговорила?
- Я сказала нет.
- Нет, это не разговор. Нет, это стенка. А ей сейчас нужна не стенка.
- А что ей нужно?
- Чтобы ты услышала, зачем ей это.
Рита села на подоконник. Балконная дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло утренней прохладой. Внизу дворник скрёб лопатой по асфальту, хотя скрести было нечего, просто привычка.
- Она сказала, что Виктор Павлович не дожил.
- Ну вот.
- Мам, но это же не повод тратить полмиллиона на банкет.
- Не повод. Но это повод сесть и поговорить. Не по телефону, не через Лёшу. Вдвоём. С чаем.
Рита промолчала.
- Ритка?
- Я думаю.
- Думай. Но долго не тяни. Свадьба через четыре недели.
Она тянула три дня.
В четверг Галина Петровна прислала фотографию зала в «Берёзке». Белые скатерти, хрустальные бокалы, на стене панно с берёзами. Подпись: «Красиво, правда?»
Рита не ответила.
В пятницу свекровь позвонила Лёше. Он разговаривал в коридоре, тихо, но стены в однушке были как бумага, и Рита слышала каждое слово.
- Мам, мы решили маленькую свадьбу... Нет, мам... Нет, я понимаю... Мам, подожди...
Он вернулся в комнату с таким лицом, будто час стоял на ветру.
- Она плачет, - сказал он.
Рита сидела на кровати, ноги поджаты под себя. В руках была книга, которую она не читала уже двадцать минут.
- Лёш.
- Что.
- Сядь.
Он сел рядом. Кровать скрипнула.
- Ты хочешь большую свадьбу? - спросила она.
- Я хочу, чтобы мама не плакала и ты не злилась. Это возможно одновременно?
Рита положила книгу на тумбочку. Корешок смотрел вверх, страницы разошлись веером.
- Не знаю, - сказала она честно. - Но я попробую.
В субботу утром Рита поехала к Галине Петровне.
Свекровь жила в Медведково, в двухкомнатной квартире на восьмом этаже. Лифт пах старой резиной и чуть-чуть ландышем, потому что кто-то повесил освежитель воздуха на решётку вентиляции.
Дверь открылась сразу. Галина Петровна стояла в домашнем платье в мелкий цветок и розовых тапочках. Без макияжа. Без бордовой блузки. Рита подумала, что впервые видит её такой. Незащищённой.
- Проходи, - сказала свекровь. - Чайник горячий.
Кухня у Галины Петровны была маленькая, шесть метров, с жёлтыми занавесками и календарём за позапрошлый год на стене. На холодильнике магниты из Анапы и Кисловодска. На подоконнике стояли фиалки, три горшка, и земля в них была влажной, значит, поливала утром.
Они сели друг напротив друга. Чай был крепкий, с бергамотом. Рита грела руки о чашку, хотя в квартире было тепло.
Блокнот лежал на столе. Между ними.
- Галина Петровна, - начала Рита.
- Можно просто Галина.
- Галина. Я хочу понять. Не поспорить. Понять.
Свекровь кивнула. Пальцы легли на блокнот, как будто она придерживала что-то живое.
- Когда Витя заболел, - начала она, и голос дрогнул, но она справилась, - к нам ходили люди. Каждый день. Нина Фёдоровна варила бульон. Тамара с пятого приносила яблоки из деревни. Зоя Владимировна сидела с ним по вечерам, пока я ходила в аптеку.
Рита слушала. Чай остывал.
- Когда его не стало, они пришли все. Все шестьдесят человек. Стояли в этой кухне, в коридоре, на лестнице. И я поняла: вот это и есть семья. Не кровь, а те, кто приходит.
Свекровь замолчала. Посмотрела в окно. За окном был двор: качели, песочница с синим бортиком, тополь, который не спилили только потому, что жители написали коллективную жалобу.
- Я хочу, чтобы они пришли на радость, - сказала Галина Петровна. - Хоть раз. Не на похороны.
Рита поставила чашку на стол. Чашка была белая, с тонкой золотой каёмкой, и на каёмке был скол. Маленький, едва заметный.
Она могла сказать: я понимаю, но у нас нет денег.
Могла сказать: давайте компромисс.
Могла сказать: это ваша мечта, не наша.
Но она посмотрела на свекровь, на её руки, лежащие на блокноте, на сколотую чашку, на фиалки на подоконнике, и сказала одно слово.
- Расскажите.
Галина Петровна моргнула.
- Что рассказать?
- Про каждого. Из списка. Кто эти люди. Почему они важны.
Свекровь открыла блокнот. Провела пальцем по первому имени.
- Валентина Сергеевна. Тётя Валя. Папина сестра. Она Лёшу в первый класс провожала, потому что мы с Витей оба работали и не успевали.
Рита кивнула.
- Дальше.
- Евгений Палыч. Дядя Женя. Он Лёше велосипед подарил на десять лет. «Кама», зелёный. Лёша на нём полгорода объехал.
Свекровь говорила, и с каждым именем голос её становился твёрже, как будто она вспоминала не список, а жизнь. Каждое имя было историей. Не длинной, иногда в два предложения, но живой.
Нина Фёдоровна, которая шила Лёше костюм снеговика на утренник. Тамара с пятого, которая пускала его к себе делать уроки, когда в квартире меняли трубы. Зоя Владимировна, которая научила его играть в шахматы и проигрывала нарочно первые полгода.
Рита слушала. И где-то к двадцатому имени поняла, что это не блокнот.
Это был альбом.
Они просидели два часа. Чай остыл, был заварен заново, остыл опять. Галина Петровна дошла до пятьдесят третьего имени, когда Рита подняла руку.
- Стоп.
- Что?
- Давайте честно.
Свекровь замерла. В кухне стало тихо. Даже холодильник перестал гудеть, как будто тоже ждал.
- У нас с Лёшей нет четырёхсот пятидесяти тысяч на банкет, - сказала Рита. - То есть формально есть. Но это деньги на ипотеку. На первый взнос. На квартиру, где мы будем жить. Может быть, с детьми.
Галина Петровна медленно закрыла блокнот.
- Я не знала.
- Мы не рассказывали.
- Почему?
- Лёша не хотел вас нагружать.
Свекровь опустила глаза. Пальцы нашли скол на чашке и задержались на нём.
- Я думала, вы просто не хотите большую свадьбу, - сказала она тихо. - Думала, это каприз. Модное такое. Минимализм.
- Это не минимализм. Это математика.
Галина Петровна встала. Подошла к окну. Спина прямая, плечи чуть опущены. Рита видела, как она сжимает и разжимает пальцы.
- Рита.
- Да.
- Мне стыдно.
Рита не ответила сразу. Встала, подошла и остановилась рядом. Не обняла. Просто встала.
- Не нужно, - сказала она. - Вы не знали.
- Я должна была спросить.
- Мы должны были рассказать. Лёша должен был. Я тоже. Все хороши.
Свекровь обернулась. Глаза блестели, но она не плакала. Держалась.
- Значит, кафе на десять человек?
И вот тут Рита улыбнулась. Первый раз за всю неделю.
Она вернулась домой к обеду. Лёша сидел на балконе, на единственном стуле, и листал что-то в телефоне. Ботинки с треснутой подошвой стояли у порога, он так и не купил новые.
- Ну? - спросил он, не поднимая глаз.
- Сядь нормально.
- Я сижу нормально.
- Лёш.
Он посмотрел на неё. Отложил телефон.
- Я была у твоей мамы.
- Знаю. Она написала.
- Что написала?
- «Рита приехала. Мы разговариваем». И смайлик. Мама поставила смайлик.
- Какой?
- Цветочек.
Рита села на пол балкона, прислонившись спиной к перилам. Бетон был холодный сквозь джинсы.
- Мы не сделаем свадьбу на шестьдесят человек в ресторане, - сказала она.
- Я знаю.
- Но мы сделаем что-то другое.
Он ждал.
- Я ей предложила вот что. Двор. Её двор в Медведково. Столы, как на девятое мая. Длинные, составные, покрытые скатертями. Каждый из шестидесяти человек приносит одно блюдо. Одно. Своё лучшее. Тётя Валя свой холодец, Нина Фёдоровна свои пирожки, Тамара яблочный пирог. Зоя Владимировна, наверное, что-нибудь с творогом.
Лёша смотрел на неё. Брови ровные, складки на лбу разгладились.
- Музыку, - продолжила Рита, - мы найдём дешёвую. Или Пашка принесёт колонку. У него хорошая. Торт я испеку сама. Без лебедей.
- Ты не умеешь печь торты.
- Научусь. У меня четыре недели.
- Три с половиной.
- Значит, три с половиной.
Он помолчал. Потом сказал:
- А мама что?
- Она заплакала.
- Плохо?
- Нет. Хорошо.
Галина Петровна позвонила вечером. Голос был другой: не требовательный, не тихий, а какой-то новый. Рита не могла подобрать слово. Потом поняла: благодарный.
- Риточка, я поговорила с Ниной Фёдоровной. Она сделает три вида пирожков. С мясом, с капустой и с картошкой.
- Отлично.
- И Тамара сказала, что принесёт не только пирог, но и свой самовар. У неё настоящий, угольный, от бабушки.
Рита улыбнулась. Она стояла на кухне, и гречка на плите пахла нормально, не подгоревшим.
- Галина Петровна.
- Галина.
- Галина. Мне нужна ваша помощь.
- С чем?
- Торт. Я не умею. Вообще.
Свекровь засмеялась. Негромко, коротко, но это был настоящий смех. Не вежливый.
- Приезжай в воскресенье. Я научу. У меня есть рецепт Вити. Он любил медовик.
Рита посмотрела на Лёшу, который стоял в дверях и слушал. Он улыбался. Обеими сторонами рта.
В воскресенье Рита поехала в Медведково. Свекровь встретила её в бордовой блузке и фартуке. На столе стояли мука, яйца, банка мёда и сливочное масло в бумажной обёртке.
- Витин рецепт, - сказала Галина Петровна, кладя на стол тетрадный листок. Бумага была жёлтая, почерк мужской, размашистый. - Он сам его записал. Когда Лёше было два года.
Рита взяла листок осторожно, двумя пальцами, как будто он мог рассыпаться.
«Медовик. Для Галки. Мёд топить на водяной бане, не перегревать. Крем: сметана + сахар + ваниль (чуть-чуть). Коржи тонкие, 8 штук. Собирать вечером, чтобы за ночь пропитался.»
Ниже приписка другим цветом: «Галка, не экономь на мёде. Я серьёзно.»
Рита положила листок на стол. Провела пальцем по последней строчке.
- Он был хороший, - сказала она.
- Да, - ответила свекровь. И больше ничего не добавила.
Они месили тесто два часа. У Риты болели запястья, а на лбу появилась полоска муки, которую она не замечала. Галина Петровна работала быстро, точно, как будто руки помнили движения сами по себе.
- Тоньше, - говорила она. - Ещё тоньше. Корж должен быть как бумага.
- Он рвётся.
- Не рвётся. Ты торопишься.
Рита замедлилась. Скалка двигалась по тесту медленно, равномерно. Тесто поддалось.
- Вот, - сказала свекровь. - Видишь? Терпение.
Первый корж вышел кривым. Второй чуть лучше. Третий был почти ровным. К восьмому Рита уже не считала, просто катала, и Галина Петровна молча кивала.
Кухня пахла мёдом и горячим маслом. За окном темнело. Они собрали торт, промазали каждый слой сметанным кремом и поставили в холодильник.
- До утра, - сказала свекровь. - За ночь пропитается. Как Витя писал.
Рита вымыла руки. Вода была горячей, и от неё покалывало пальцы.
- Спасибо, - сказала она.
Галина Петровна стояла у раковины и вытирала стол тряпкой. Движения были круговые, привычные. Она делала это тысячу раз. Десять тысяч.
- Рита.
- Да?
- Ты сказала «расскажите». Тогда, в первый раз. Одно слово.
- Да.
- Никто раньше не просил меня рассказать.
Рита не ответила. Подошла, забрала у свекрови тряпку и доделала стол сама.
Двадцать седьмое июня выпало на субботу, как и обещал календарь.
Утром Рита надела белое платье, простое, без кружев и шлейфа, купленное на распродаже за три тысячи восемьсот рублей. Лёша надел синий костюм, который висел в шкафу со времён защиты диплома, и новые ботинки. Ботинки купила Галина Петровна. Молча. Поставила коробку у двери и ушла.
В ЗАГСе было быстро. Двадцать минут. Девушка за стойкой улыбнулась, когда они расписались. Лёша поцеловал Риту, и его губы были сухие от волнения.
А потом они поехали в Медведково.
Двор Галины Петровны был неузнаваем. Четыре длинных стола, составленных из кухонных и письменных, покрытых белыми скатертями. На каждом стояли полевые цветы в банках из-под компота. Нина Фёдоровна расставляла пирожки на подносах. Тамара с пятого разжигала самовар. Дядя Женя привёз складные стулья на прицепе старенького «Москвича» и расставлял их, командуя женой, которая его не слушала.
Тётя Валя приехала из Тулы в шесть утра. Холодец застыл ещё в поезде.
Зоя Владимировна принесла шахматы. Поставила на отдельный столик.
- Для Лёши, - сказала она. - На удачу.
Шестьдесят два человека. Двое пришли без приглашения: сосед с первого этажа, который просто увидел столы во дворе и спросил, можно ли, и его жена с кастрюлей борща.
Галина Петровна стояла у подъезда в бордовой блузке. Той самой. На губах была помада, которую она обычно не носила. Она смотрела на двор, на столы, на людей, на сына в синем костюме, и не плакала.
Музыку включили через Пашкину колонку. Первая песня была «Как прекрасен этот мир» Давида Тухманова. Потом кто-то переключил на Антонова, и тётя Валя пошла танцевать между столами, держа в одной руке пирожок.
Торт вынесли в девять вечера. Медовик. Восемь коржей. Без лебедей.
Рита резала его кухонным ножом, и крем выдавливался из слоёв, и всё было неровно, и сбоку один корж чуть съехал, но Галина Петровна сказала:
- Красиво.
И это было правдой.
В одиннадцать вечера гости начали расходиться. Нина Фёдоровна унесла пустые подносы. Тамара потушила самовар. Тётя Валя уснула на складном стуле, и дядя Женя накрыл её своим пиджаком.
Рита сидела на скамейке у подъезда. Туфли стояли рядом, босые ноги на прохладном асфальте. Лёша принёс ей чай в пластиковом стаканчике и сел рядом.
Галина Петровна вышла из подъезда с мусорным пакетом. Увидела их, остановилась.
- Не уходите ещё, - сказала она.
- Не уходим, - ответила Рита.
Свекровь поставила пакет у бака и вернулась. Села на скамейку с другой стороны от Лёши. Три человека на лавочке. Двор опустел, только фонарь горел и бросал круг света на асфальт.
- Рита, - сказала Галина Петровна.
- Да?
- Спасибо.
Рита не ответила. Просто придвинулась ближе. Плечо Лёши было тёплым с одной стороны. С другой стороны, за Лёшей, сидела женщина в бордовой блузке, которая восемь лет назад потеряла мужа и сегодня нашла что-то другое.
Фонарь гудел. Пахло мёдом.
Блокнот с шестьюдесятью именами лежал дома на кухонном столе, раскрытый на последней странице. Там, после последнего имени, Галина Петровна дописала ещё одно.
«Рита».
На следующее утро Рита проснулась в Бибирево, в съёмной однушке, рядом с мужем. На балконе стоял один стул. За окном начинался июль.
На тумбочке лежал тетрадный листок с рецептом медовика. Она забрала его вчера. Галина Петровна сама дала.
«Не экономь на мёде. Я серьёзно.»
Рита улыбнулась, не открывая глаз. Подушка пахла чужими духами: свекровь обняла её вчера на прощание, и запах остался на волосах.
Деньги на ипотеку были целы. Свадьба обошлась в двенадцать тысяч: скатерти, цветы, пластиковые стаканчики и мёд для торта.
Всё остальное принесли люди.
Шестьдесят два человека, которые пришли не потому, что их позвали в ресторан. А потому, что помнили мальчика на зелёной «Каме», женщину в бордовой блузке и мужчину, который не экономил на мёде.
Рита перевернулась на бок. Лёша спал, присвистывая на выдохе.
Всё было правильно.
Всё было ровно так, как нужно.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: