Три года Зоя Павловна жила в их квартире. Три года Рита молчала, терпела, уступала. А потом сказала одну фразу, после которой всё изменилось.
Рита нашла тапочку под диваном. Не свою. Бежевую, стоптанную, с вмятиной на пятке, которая за три года стала такой же привычной, как трещина на кафеле в ванной.
Она подержала её в руке, поставила у порога и пошла варить кофе.
Кофеварка зашипела. В коридоре зашаркали шаги, и Зоя Павловна появилась в дверном проёме кухни в своём бордовом халате, с полотенцем на плече.
- Доброе утро. Каша есть?
- Я не варила.
- А что ж так. Гена любит кашу по утрам.
Рита не ответила. Достала из шкафа одну кружку, налила себе кофе. Пальцы сжали ручку чуть крепче, чем нужно.
Гена любит кашу. Гена любит, чтобы окно в спальне было открыто. Гена любит борщ с фасолью, а не с капустой. За три года Рита выучила привычки собственного мужа через свекровь, как через переводчика.
Зоя Павловна переехала к ним в ноябре двадцать третьего. Рите тогда было тридцать один, Гене тридцать три, а их дочке Полине только исполнилось четыре.
Причина была уважительная. У свекрови поднялось давление, и врач в поликлинике покачал головой, сказал: одной нельзя. Гена приехал к матери в тот же вечер, собрал два чемодана, погрузил в машину. Рита узнала об этом, когда он уже парковался у подъезда.
- Мам поживёт у нас немного, пока не полегчает, ладно?
Он стоял в прихожей, держал пакет с лекарствами и смотрел так, будто уже всё решил, но хотел, чтобы Рита кивнула. Для порядка.
Она кивнула.
Квартира была двухкомнатная. Полина спала в детской, они с Геной в спальне. Зою Павловну положили на раскладной диван в гостиной. Временно.
Первую неделю Рита даже радовалась. Свекровь забирала Полину из садика, пока Рита работала. Готовила ужин. Протирала пыль с такой тщательностью, будто пыль была её личным врагом.
На вторую неделю Зоя Павловна переставила банки на кухне. Рита открыла шкаф, и вместо муки на привычном месте стояла гречка.
- Я просто по уму расставила, Риточка. Так удобнее.
Риточка промолчала. Закрыла шкаф. Нашла муку на нижней полке, за макаронами, и испекла блины, ни слова не сказав.
Это было начало.
К декабрю Зоя Павловна освоилась. Диван в гостиной перестал быть раскладным и стал её диваном. Рядом появилась тумбочка с очками, пультом от телевизора и стопкой журналов «Здоровье». На подлокотнике лежала вязаная салфетка, которую свекровь привезла из дома.
Рита заходила в гостиную всё реже. Раньше она читала там по вечерам, пока Гена укладывал Полину. Теперь в гостиной работал телевизор. Громко. Зоя Павловна плохо слышала правым ухом и компенсировала это децибелами.
- Мам, может потише? Полина спит.
- Так я же не громко, Риточка. Это у вас стены тонкие.
Гена в такие моменты уходил в спальню и закрывал дверь. Не за Ритой. За собой.
Она стояла в коридоре между двумя закрытыми дверьми и не знала, в какую стучать.
Зимой Рита работала из дома. Она вела бухгалтерию для небольшой компании, и ей нужна была тишина хотя бы с девяти до часу. Она объяснила это свекрови в первый день.
Зоя Павловна кивнула. А в десять утра включила пылесос.
Рита вышла из спальни, где стоял её ноутбук, и увидела свекровь в коридоре с пылесосом, шлангом от которого она методично водила под вешалкой.
- Зоя Павловна, я же просила. До часу мне нужна тишина.
- Так я быстренько. Пыль не ждёт.
Пыль не ждёт. Рита запомнила эту фразу. Она потом всплывала в голове в самые неподходящие моменты: когда Рита пыталась сосредоточиться на отчёте, когда свекровь гремела кастрюлями в одиннадцать утра, когда из гостиной доносился голос ведущего ток-шоу, рассказывающего про измены.
Пыль не ждёт. А Рита, выходит, может подождать.
Она не сказала этого вслух. Вернулась в спальню, надела наушники и работала так до вечера, пока шея не заныла от неудобной позы на кровати.
Вечером Гена спросил:
- Как день?
- Нормально.
- Мама помогала с Полиной?
- Да.
Он поцеловал её в макушку и ушёл смотреть футбол. В гостиную. Зоя Павловна подвинулась на диване, и они сели рядом. Рита слышала, как они смеются.
Она закрыла ноутбук. Легла. Потолок был белый, с небольшой трещиной у люстры, которую они собирались заделать ещё до переезда свекрови.
Весной Полине исполнилось пять. Рита хотела устроить праздник дома: позвать трёх подружек из садика, испечь торт с клубникой, повесить шарики.
Зоя Павловна узнала за завтраком и всплеснула руками.
- Какой торт с клубникой, Рита. У детей аллергия бывает. Надо «Наполеон». Я сама испеку.
- У Полины нет аллергии.
- У чужих детей может быть. Ты что, не подумала?
Рита подумала. Она думала об этом две недели, составила список, купила формы для коржей. А свекровь за минуту отменила всё одной фразой и двумя всплеснутыми руками.
Гена ел яичницу и молчал.
- Гена, скажи что-нибудь, попросила Рита.
Он поднял глаза от тарелки, посмотрел на мать, потом на жену. И сказал:
- Может, два торта сделаем?
Два торта. Компромисс. Рита сжала зубы так, что скулы заныли, и вышла из кухни. В ванной она включила воду и стояла, глядя, как струя бьёт в раковину. Минуту. Две.
Полина получила «Наполеон». Подружки ели с удовольствием. Клубничный торт Рита так и не испекла.
Летом они поехали на дачу к знакомым. Все вместе: Рита, Гена, Полина и Зоя Павловна. Два дня, суббота и воскресенье.
В машине свекровь сидела впереди, рядом с Геной. Рита сзади, с Полиной. Дочка уснула на выезде из города, уронив голову Рите на плечо. Горячее дыхание ребёнка щекотало шею.
Зоя Павловна рассказывала Гене про соседку, у которой сын женился на иностранке.
- Привёз её, а она по-русски ни слова. Ни борща сварить, ни поговорить.
Гена кивал.
- Тебе повезло, Геночка. Рита хоть и молчаливая, но хозяйственная.
Хозяйственная. Рита смотрела в окно на мелькающие берёзы и думала о том, что слово «хозяйственная» из уст свекрови звучит как «могло быть и хуже».
На даче Зоя Павловна заняла лучшую комнату. Не попросила. Просто зашла, положила сумку на кровать и сказала:
- Здесь хотя бы не дует.
В их комнате дуло из щели в окне. Рита заткнула её полотенцем и легла рядом с Геной, который уже спал. Он всегда засыпал быстро, как человек, у которого нет нерешённых вопросов.
Она лежала и слушала, как в соседней комнате Зоя Павловна кашляет. Кашель был сухой, привычный, он стал частью звукового фона их жизни, как тиканье часов или гудение холодильника.
Рита повернулась на бок. За окном пахло скошенной травой и дымом от соседского мангала. Полина спала на раскладушке в углу, обняв плюшевого зайца.
Два дня на даче. Рита не отдохнула ни минуты.
Осенью Рита начала считать. Не деньги, хотя и деньги тоже. Она считала дни.
Триста двенадцать дней с момента переезда свекрови. Она не вела календарь, но как-то посчитала в голове, пока мыла посуду после ужина. Триста двенадцать дней, в которые она не была хозяйкой в собственном доме.
Свекровь покупала продукты без списка и обижалась, если Рита перепроверяла чеки. Свекровь переключала каналы на телевизоре, который Рита и Гена купили в кредит. Свекровь делала замечания Полине за столом, и Полина начала смотреть на бабушку перед тем, как взять хлеб.
Рита заметила этот взгляд однажды за ужином. Полина потянулась к хлебнице, остановилась, посмотрела на Зою Павловну. Та кивнула. Полина взяла кусок.
Что-то внутри Риты сдвинулось. Не в груди. Глубже. Где-то в том месте, которое отвечает за терпение.
Она доела суп. Вымыла тарелку. Поставила её в сушилку. И поняла, что больше не может.
Разговор с Геной она начала в субботу утром. Полина была у подруги на дне рождения, Зоя Павловна ушла в поликлинику на плановый приём.
Гена сидел на кухне, пил чай и листал телефон. На нём была старая серая футболка, в которой он ходил дома с тех пор, как они поженились. Рита помнила эту футболку новой. Помнила, какой она была, когда он впервые пришёл к ней в гости, с бутылкой вина и дурацкой улыбкой.
- Гена, нам надо поговорить.
Он отложил телефон. Не сразу. Сначала дочитал что-то, потом положил экраном вниз.
- Что случилось?
- Твоя мама живёт у нас год.
- Ну да. И?
- И мне тяжело.
Он откинулся на стуле. Потёр переносицу. Это был его жест, когда он не хотел слышать то, что слышал.
- Рит, она же помогает. С Полиной, с готовкой.
- Она не помогает, Гена. Она живёт здесь. Это разные вещи.
- Ну и что? Куда ей идти? У неё квартира однокомнатная, давление, колени больные.
- Давление у неё уже нормальное. Врач сам сказал.
- А колени?
- Колени у неё болят пятнадцать лет. Она с ними до нас жила одна и справлялась.
Гена встал, подошёл к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч. Удары отдавались глухим звуком через стекло.
- Ты хочешь, чтобы я выгнал мать?
- Я хочу, чтобы мы снова стали семьёй. Ты, я и Полина. А твоя мама жила в своей квартире и приходила в гости. Как раньше.
- Раньше ей было плохо, и мы её забрали. Это нормально.
- Раньше, да. Сейчас ей не плохо. Ей удобно.
Гена повернулся. Посмотрел на неё долго, как будто пытался найти в её лице что-то, чего раньше не замечал.
- Ты серьёзно?
- Я серьёзно.
Он сел обратно. Чай остыл. Между ними на столе лежала хлебная крошка, и Рита смотрела на неё, потому что смотреть на мужа было слишком больно.
- Ладно, сказал он. Я подумаю.
Он думал две недели. За эти две недели ничего не изменилось. Зоя Павловна готовила борщ, смотрела телевизор, делала замечания Полине и называла Риту «Риточкой» тем особенным тоном, который можно принять за ласку, если не вслушиваться.
Второй разговор случился в среду вечером, после того как Зоя Павловна сказала Полине:
- Не сутулься. Мать не следит, так хоть я скажу.
Полина выпрямилась. Рита стояла в дверях и чувствовала, как жар поднимается от ключиц к вискам. Не злость. Что-то старше злости.
Она дождалась, пока Полина уснёт. Вошла в спальню. Гена лежал с книгой, но не читал. Страница была открыта на том же месте, что и вчера.
- Гена.
- Я знаю, что ты скажешь.
- Тогда скажи ты.
Он закрыл книгу. Положил на тумбочку. Корешок смотрел в потолок.
- Я не могу выгнать мать, Рита.
- Никто не говорит «выгнать». Я говорю: пора ей вернуться домой.
- Она обидится.
- Она обижается на всё. На то, что я не варю кашу, что Полина левой рукой берёт ложку, что у нас нет ковра в прихожей. Это не повод, Гена.
Он молчал. Она села на край кровати, спиной к нему. В окне напротив горел свет: кто-то тоже не спал.
- Я не прошу тебя выбирать между мной и ней. Я прошу тебя увидеть, что происходит.
- А что происходит?
- Я становлюсь гостьей в собственном доме. Полина спрашивает разрешения у бабушки, а не у меня. А ты делаешь вид, что всё в порядке, потому что тебе так удобнее.
Она не повышала голос. Говорила ровно, как читала вслух, и от этого каждое слово ложилось тяжелее.
Гена сел рядом. Не обнял. Просто сел.
- Дай мне неделю, сказал он.
Неделя прошла. Две. Месяц.
Ничего.
Рита варила кофе по утрам, работала в наушниках, забирала Полину из садика, мыла посуду, ложилась, смотрела в потолок. Трещина у люстры стала длиннее. Или ей казалось.
В декабре, ровно через год после переезда свекрови, Рита заболела. Не сильно. Простуда, температура тридцать восемь, ломота в теле. Она легла в спальне и попросила Гену не пускать к ней Полину, чтобы не заразить.
Зоя Павловна пришла с чаем и градусником.
- Надо чай с малиной, Рита. И шерстяные носки.
- Спасибо, Зоя Павловна. Я просто полежу.
- Полежит она. Температуру надо сбивать.
- Я выпила лекарство.
- Какое?
- Парацетамол.
- Парацетамол это не лекарство. Вот в наше время лечились по-настоящему.
Свекровь поставила чай на тумбочку и вышла. Рита слышала, как она говорит Гене на кухне:
- Полежать она хочет. А кто ужин готовить будет?
Рита закрыла глаза. Под веками плыли красные пятна от температуры. Чай на тумбочке остывал, и от него шёл пар, который пах малиной и чем-то горьким, травяным.
Она не стала его пить.
Второй год прошёл быстрее первого. Или Рита перестала считать дни.
Зоя Павловна прижилась окончательно. Теперь у неё были свои полки в холодильнике, свой шкаф в прихожей, свой угол на балконе, где она сушила травы в марлевых мешочках. Запах мяты и зверобоя проникал в спальню через балконную дверь.
Рита привыкла. К телевизору, к замечаниям, к кашлю по ночам, к тому, что Полина говорит «бабушка сказала» чаще, чем «мама сказала». Привыкла, как привыкают к зубной боли, которая не усиливается, но и не проходит.
На работе коллега спросила:
- Рит, ты нормально? Ты бледная какая-то.
- Нормально. Не выспалась.
Она не врала. Она не высыпалась уже два года. Не из-за шума. Из-за мыслей, которые начинались, как только она ложилась, и крутились до рассвета. Одни и те же, по кругу, как бельё в стиральной машине.
Может, я неправа. Может, так и надо. Может, я плохая жена, раз не могу принять его мать. Может, все так живут.
Но потом она приходила домой, и Зоя Павловна встречала её в прихожей со словами:
- Обувь сними у порога, Рита. Я только вымыла.
И мысль о том, что она неправа, испарялась, как вода с горячей сковороды.
Третий год начался с того, что Полина пошла в школу. Первое сентября, белые банты, букет астр. Рита купила дочке ранец с котом на кармане. Полина обняла его как живого.
К школе Зоя Павловна отнеслась серьёзно.
- Надо режим. Подъём в семь, уроки до пяти, потом прогулка.
- Мы разберёмся, Зоя Павловна.
- Я говорю, как лучше. Гена так рос, и ничего, человеком стал.
Рита посмотрела на Гену. Он сидел за столом, ел омлет. Вилка двигалась ровно, не останавливаясь. Как будто он ничего не слышал.
Она вышла на балкон. Марлевые мешочки с травами покачивались на верёвке, как маленькие привидения. Внизу проезжала скорая, коротко мигнув синим. Рита стояла босиком на холодном бетоне и чувствовала, как холод поднимается от ступней к коленям.
Вернулась в комнату. Надела носки. Обычные, хлопковые, не шерстяные.
В октябре Полина принесла из школы рисунок. Задание было: нарисуй свою семью.
На рисунке были четыре фигуры. Папа, мама, Полина и бабушка. Бабушка стояла в центре. Рита с краю. Маленькая, с тонкими руками-палочками.
Полина показала рисунок бабушке первой.
- Красиво, Полечка. А почему у мамы руки такие тонкие?
- Она худая.
Зоя Павловна засмеялась. Полина засмеялась тоже.
Рита стояла в дверях. Рисунок лежал на столе, и бабушка в центре улыбалась красным фломастером.
Она не заплакала. Просто пошла в ванную и долго мыла руки. Горячей водой. До красноты.
Вечером, когда все уснули, она достала рисунок из Полининого рюкзака и долго на него смотрела. Четыре фигуры. Бабушка в центре.
Она положила рисунок обратно, застегнула молнию и поняла, что ждать больше нечего.
Разговор со свекровью она провела в понедельник. Без Гены. Не потому что хотела за его спиной, а потому что Гена за три года не смог сказать ни слова, и ждать дальше означало ждать вечно.
Зоя Павловна сидела на своём диване, в бордовом халате, с пультом в руке. Телевизор показывал сериал про врачей. На экране кто-то кричал.
Рита выключила телевизор. Не попросила убавить, а нажала на кнопку.
Свекровь подняла голову.
- Что такое?
- Зоя Павловна, нам нужно поговорить.
- Говори.
Рита села напротив. На стул, который Зоя Павловна обычно не разрешала занимать, потому что на нём лежала подушка для спины.
- Вы живёте у нас три года. Я благодарна за помощь. Но пора вам вернуться домой.
Тишина была такой плотной, что Рита слышала, как тикают часы на стене. Старые, с маятником, которые свекровь привезла из своей квартиры на второй месяц жизни у них.
- Что ты сказала?
- Я сказала, что прошу вас собрать свои вещи и вернуться в свою квартиру.
Зоя Павловна положила пульт на подлокотник. Медленно, как будто пульт был хрустальным.
- Гена знает?
- Я поговорю с Геной.
- Ты поговоришь с Геной. Ты. А он что скажет?
- Это и его решение тоже. Но начинаю я.
Свекровь встала. Ростом она была невысокая, метр пятьдесят восемь, но сейчас казалось, что заполнила собой всю комнату. Губы сжались в нитку. Глаза стали маленькими.
- Я вырастила этого человека. Одна. Без мужа, без помощи. Двадцать лет, Рита. А ты мне указываешь.
- Я не указываю. Я прошу.
- Просишь. Собрать вещи. Из дома моего сына.
- Это наш с Геной дом, Зоя Павловна. Наш.
Свекровь шагнула к ней. Рита не отступила. Ноги стояли ровно, ступни прижаты к полу.
- Ты пожалеешь, Рита.
- Может быть.
Она вышла из гостиной. В коридоре остановилась, прислонилась лопатками к стене. Стена была прохладная, и обои чуть отходили на стыке. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали.
Гена вернулся с работы в семь. Рита встретила его в прихожей. Без ужина, без «как день», без привычного ритуала.
- Мне нужно тебе сказать.
- Что?
- Я поговорила с твоей мамой. Попросила её вернуться к себе.
Он стоял в расстёгнутой куртке, с ключами в руке. Одна нога ещё в ботинке, другая уже без. Застыл в этом нелепом промежутке.
- Ты что сделала?
- То, что ты не смог сделать за три года.
- Рита, ты с ума сошла.
- Нет. Я протрезвела.
Он прошёл мимо неё на кухню. Налил воды из-под крана, выпил залпом. Поставил стакан. Стакан стукнул о раковину.
- Она же мать.
- Я знаю. И я не враг ей. Но жить так больше нельзя.
- Это ты решила.
- Да. Потому что ты не решал.
Он повернулся. На лице было что-то незнакомое. Не злость. Скорее растерянность человека, который привык, что стены стоят на месте, а одна из них вдруг сдвинулась.
- Она плакала?
- Нет. Она сказала, что я пожалею.
- Может, и пожалеешь.
- Может. Но так, как сейчас, я жалею каждый день.
Он сел за стол. Рита осталась стоять. Между ними лежала хлебная доска, на которой засохли крошки от утреннего завтрака. Никто их не убрал. Раньше Зоя Павловна убирала всегда.
Три дня в квартире стояла тишина особого сорта. Не пустая, а набитая словами, которые никто не произносил.
Зоя Павловна не выходила из гостиной. Ела там же, на диване, с подносом на коленях. Гена носил ей еду и возвращался на кухню с лицом человека, несущего чужой груз.
Полина чувствовала. Дети всегда чувствуют.
- Мама, бабушка болеет?
- Нет, солнышко.
- А почему она не разговаривает?
- Она думает.
- О чём?
- О том, как будет жить дальше.
Полина посмотрела на неё серьёзными глазами. Серыми, как у Гены. С мелкими крапинками у зрачка.
- А мы? Мы как будем жить дальше?
Рита присела на корточки, взяла дочку за руки. Ладошки были тёплые и чуть липкие от яблока.
- Хорошо. Мы будем жить хорошо.
Она не была уверена. Но сказала.
На четвёртый день Зоя Павловна вышла из гостиной. Рита сидела на кухне с ноутбуком, работала. Услышала шаги и подняла голову.
Свекровь стояла в дверях. Без халата. В обычной одежде: серый свитер, тёмная юбка. Волосы убраны назад. Лицо было спокойным, но вокруг глаз залегли тени, которых раньше Рита не замечала.
- Рита.
- Да.
- Я позвонила соседке. Она сказала, в квартире всё нормально, батареи работают. Я могу вернуться.
Рита закрыла ноутбук.
- Хорошо.
- Но я хочу, чтобы ты знала.
Свекровь вошла, села за стол. Положила руки перед собой. Руки были старые, с синими венами и коричневыми пятнами у запястий. Рита никогда раньше не смотрела на них так внимательно.
- Когда Гена уехал от меня, мне было пятьдесят четыре. Квартира опустела. Я не знала, куда деть вечера. Включала телевизор, чтобы был голос. Любой голос.
- Зоя Павловна...
- Подожди. Я когда к вам переехала, я думала: вот, снова дом. Снова нужна. Снова есть кому готовить и о ком заботиться. Я не хотела вас мучить. Я хотела быть нужной.
Рита молчала. В горле стояло что-то горячее. Она сглотнула.
- Я понимаю, сказала она. Но вы были нужны так сильно, что вытеснили меня.
Свекровь кивнула. Не спорила. Просто кивнула.
- Когда мне уехать?
- В выходные. Гена поможет с вещами. И мы будем приезжать. Каждое воскресенье.
- Каждое?
- Каждое.
Зоя Павловна встала. Подошла к плите, включила конфорку, поставила чайник. Движение было автоматическое. Привычка трёх лет.
Потом она остановилась. Посмотрела на конфорку. Выключила.
- Это уже не моя плита, сказала она тихо.
Рита встала и включила конфорку снова.
- Пока вы здесь, это ваша плита тоже. Давайте пить чай.
Свекровь повернулась. На мгновение что-то мелькнуло в её лице. Не обида. Не благодарность. Удивление. Как у человека, который ожидал удар и получил протянутую руку.
Они сидели за столом молча. Чай был горячий. За окном темнело, и фонарь во дворе включился, залив кухню оранжевым.
В субботу Гена грузил чемоданы в машину. Рита выносила пакеты. Полина несла бабушкину подушку для спины и прижимала её к себе, как плюшевого зайца.
Зоя Павловна стояла в прихожей и смотрела на вешалку, где висело её пальто. Единственное, что оставалось.
- Мам, пора, сказал Гена.
- Сейчас.
Она сняла пальто. Надела. Застегнула все пуговицы, хотя на улице было не холодно. И обернулась к Рите.
- Ты не злая, Рита. Ты просто сильнее меня.
Рита хотела ответить, но не нашла слов. Кивнула.
Дверь закрылась. Шаги на лестнице затихли. Лифт загудел и уехал вниз.
Рита стояла в прихожей одна. На полу осталось светлое пятно от коврика, который Зоя Павловна принесла в первую неделю. Коврик уехал. Пятно осталось.
Она зашла в гостиную. Диван стоял пустой, без подушек, без пледа, без салфетки на подлокотнике. Журналы «Здоровье» исчезли с тумбочки.
Тишина была другой. Не набитой невысказанным, а просто тишиной. Обычной, квартирной, субботней.
Рита села на диван. Впервые за три года.
Пружины скрипнули. На потолке лежал солнечный квадрат от окна. Из кухни пахло кофе, который она сварила утром и не допила.
Полина вбежала, запыхавшись. Лифт привёз её обратно.
- Мама, мы бабушку отвезли! Она сказала, чтобы я приезжала по средам.
- Хорошо.
- А можно я буду спать в гостиной? Тут диван большой.
- Посмотрим.
Полина запрыгнула рядом. Диван снова скрипнул. Дочка привалилась к боку, тёплая, пахнущая осенним воздухом и чужими духами. Наверное, свекровь обняла её на прощание.
Рита положила руку дочке на макушку. Волосы были спутанные, шершавые.
Вечером Гена вернулся. Вошёл, снял ботинки. Оба. Повесил куртку.
- Она нормально?
- Да. Соседка зашла. Будет проверять.
- Хорошо.
Он прошёл в гостиную. Остановился, увидев Риту на диване.
- Странно, сказал он. Пусто как-то.
- Привыкнешь.
- А ты?
- Я уже привыкаю.
Он сел рядом. Не обнял. Но сел близко, так что плечи соприкоснулись. Телевизор был выключен. Часов с маятником не было. В квартире стояла тишина, от которой Рита отвыкла.
Полина уснула между ними. Рита перенесла её в детскую, уложила, поправила одеяло. Зайца сунула под руку.
Вернулась в гостиную. Гена сидел в той же позе, смотрел перед собой.
- Рит.
- Да.
- Ты правильно сделала.
Она не ответила. Подошла к окну. Фонарь во дворе горел оранжевым. Внизу кто-то шёл с собакой, и тень от поводка тянулась по асфальту тонкой линией.
На подоконнике стояла пустая банка из-под зверобоя. Свекровь забыла забрать. Рита взяла её, подержала в руках. Понюхала. Пахло сухой травой и чем-то горьковатым, почти неуловимым.
Она поставила банку обратно на подоконник.
Пусть стоит.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: