Последняя глава.
Время шло. Как песок сквозь пальцы — не удержишь, не сгребешь обратно. Людка вытянулась, стала тонкой, звонкой, с копной русых волос и глазами, в которых уже не детская бедовость, а девичья задумчивость. Катька — следом, но та ещё в книгах, в учёбе, а Людка вся на улицу, на вечерки, на танцы. И там, на танцах, случилось то, что должно было случиться: она увидела Егора другими глазами.
Ларискин старший. Восемнадцать лет, плечи — косая сажень, глаза с хитринкой, а улыбка — как у матери: широкая, добрая, на всю деревню. Три месяца тайком: записки через Катьку, вздохи у колодца, поздние проводы до калитки. Егор говорил: «Людка, я в армию скоро. Ты ждать будешь?» Она кивала, глотая слёзы. «Буду. Хоть два года, хоть десять».
Лариса узнала. Конечно, узнала — в деревне всё видно. И встала на дыбы. Прибежала домой, застала Егора за ужином — и давай:
— Ты что это удумал, а? Тебе в армию! Она тебя ждать не будет. Найдёт другого, пока ты солдатскую кашу хлебаешь. Перестань хернёй маяться! Мало тебе девок? Вон, Светка из Заречья — и красивая, и хозяйственная. Ирка, одноклассница твоя в медучилище учится, Девок кроме Людки, выбирай любую. Всё, разговор закончен!
Егор выбежал, хлопнув дверью. А через час Людка уже стояла на кухне у Саши — красная, заплаканная, с размазанной тушью. Надежды дома не было, Катька в своей комнате. Саша сидел один, читал книгу в старом переплёте. Очки съехали на нос.
— Дядь Саша! — выпалила Людка, рухнув на табуретку. — Тётя Лариса меня ненавидит! Она Егора гонит, других девок ему ищет, а мне… сказала, а я,.... За что? Мы же с детства дружили, она мне пряники пекла, а теперь… почему она такая злая?
Слёзы хлынули градом. Саша молча протянул платок — чистый, наглаженный, с уголком, загнутым треугольником. Дождался, пока всхлипы поутихнут. Потом снял очки, положил на стол, потер переносицу — жест, который означал: сейчас будут самые главные слова.
— Люда, слушай меня внимательно. Тётя Лариса не злая. И не ненавидит она тебя. Она — испуганная. Как зверь, который защищает и детёныша, и свою нору одновременно. А ты для неё не чужая — ты дочка её самой близкой подруги.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил — тихо, внятно, как отмерял каждое слово:
— Твоя мама и Лариса — не просто подруги. Они друг у друга — всё. Понимаешь? Всё. В деревне, где каждая женщина сама за себя, где мужики пьют или уходят, где сплетни, где нужда — они вдвоём удержались. Лариса помнит, как твоя мама отца вашего хоронила, как она одна осталась с вами, маленькими. Кто ночей не спал, когда у Нади корова болела? Лариса. Кто вёдра таскал, когда у Нади спину прихватило? Лариса. Кто её от пьяных мужиков отбивал, когда те руки распускали? Лариса. Эта дружба — раз в жизни. И Лариса её охраняет, как пограничник на границе. Потому что если она рухнет — для Ларисы рухнет весь мир.
Саша помолчал, глядя в окно, где уже зажигались первые звёзды.
— А теперь представь. Вы с Егором молоды, вы любите. Это прекрасно. Я рад за вас. Но — жизнь есть жизнь. Вы можете сегодня клясться в вечной любви, а завтра поссориться из-за пустяка. Или Егор уйдёт в армию, и ты не дождёшься — бывает. И тогда вы разбежитесь. И что останется? Твоя мама будет на твоей стороне, Лариса — на стороне Егора. И та дружба, которую они двадцать лет строили, — треснет. Даже если внешне они останутся вежливы, внутри — уже не то. Понимаешь? Лариса боится не за Егора. Она боится за себя и за Надю. Она бережёт то, что дороже любого сына и любой невестки. Потому что дети вырастают и отходят, мужчины приходят и уходят, а подруга — на всю жизнь.
Он замолчал, давая словам осесть. Людка сидела тихо, наматывая край платка на палец.
— Так что ты не обижайся на неё, — мягко закончил Саша. — Просто пойми. А когда поймёшь — тебе станет легче. Ты сама сможешь подойти к ней и сказать: «Тётя Лара, я люблю Егора, но я никогда не встану между вами с мамой. Что бы ни случилось, вы останетесь подругами». Она услышит. Обязательно услышит. Потому что Лариса — умная женщина и добрая. Просто напуганная.
Людка встала, вытерла слёзы, молча обняла Сашу — крепко, по-дочернему. И выбежала.
А наутро Лариса пришла сама. С пирогом, с виноватыми глазами. Посидела с Надеждой, попила чаю. А на прощанье сказала: «Надь, ты прости меня, старую дуру. Перепугалась я. Людка твоя — золото. Пусть встречаются. Время покажет». И обнялись они на крыльце — крепко, как всегда, на все оставшиеся годы.
Саша видел это из окна и улыбался. Потому что иногда мудрость — это не сложные теории, а просто умение объяснить человеку, что страх любви — это не ненависть, а забота. И что дружба, которую берегут, стоит того, чтобы ради неё немного потерпеть и понять другого.
А теперь, дорогой мой читатель, я скажу тебе одну важную вещь. Я могла бы продолжить , как всё было на самом деле. Как однажды августовским днём Саша поехал в свою деревню на мотоцикле за вещами и не вернулся — его сбила машина на пустынной дороге. Как Надя с Ларисой искали его до утра и нашли в придорожной канаве, как хоронила — второй раз за десять лет. Как через год у Ларисы случился удар, и она угасла за неделю. Как Надя осталась совсем одна — без мужа, без подруги, только дочери а внутри пустота, которую уже ничем заполнить. И тогда название «Одна» получило бы свой жестокий, правдивый смысл. Я могла бы это написать. Потому что так случилось на самом деле.
Но я не напишу.
Потому что я — автор. И я имею право оставить своим героям жизнь. Мы, взрослые, иногда нуждаемся в сказке с хорошим концом больше, чем дети. Дети верят в чудо просто так, а мы — через боль, через усталость, через «не может быть». И нам нужно, чтобы иногда кто-то сказал: «А вот здесь — будет хорошо. Я так решил».
Я так решила.
Пусть Саша доедет благополучно — просто сядет аккумулятор, и он переночует у соседа. Пусть Лариса бросит курить и доживёт до седых волос. Пусть Надежда смеётся своим заводным смехом и каждое утро открывает окно — впускает солнце. Пусть Егор отслужит в армии , вернётся и женится на Людке. Сыграют свадьбу всем селом, с гармошкой и плясками до утра. Пусть Катька поступит в пединститут, и станет учительницей. Пусть внуки бегают по двору, а по вечерам пахнет пирогами и звучит гитара. Мы заслужили этот свет.
И пусть песок в песочных часах не кончается никогда. Потому что часы можно перевернуть — и начать отсчёт заново. Так же, как Надежда, оставшись когда-то одна, перевернула свою жизнь и дождалась счастья. Не той горькой правды, а той доброй, тёплой, почти наивной сказки, которая нужна нам, усталым взрослым, чтобы не разучиться верить.
Конец