Сорок лет войны, которую никто не мог выиграть
В 1729 году корсиканский крестьянин не донёс сборщику податей половинную сумму налога. Ему пригрозили смертью. Он выбежал на улицу и закричал: «Да здравствует свобода! Да здравствует народ!» — после чего деревня забросала генуэзского чиновника камнями. С этого эпизода, описанного немецким историком Фердинандом Грегоровиусом (шотландец Джеймс Босуэлл ранее излагал версию со старухой и пятью пенсами), началось корсиканское восстание, которое растянется на четыре десятилетия и закончится тем, чего никто из участников той деревенской стычки не мог представить: продажей целого острова, как недвижимости, за долги.
Генуэзская республика владела Корсикой с 1284 года — почти пять столетий. Но владение это было скорее формальным. Гористый рельеф, отсутствие дорог, клановая структура общества и хроническая бедность делали остров практически неуправляемым. Античный географ Страбон называл корсиканцев «неотёсанными варварами», но отмечал их яростное свободолюбие, из-за которого завоеватели веками не могли навести на острове порядок. Генуэзцы добавили к этому портрету неизбежный пункт — налоги, которых корсиканцы платить не желали категорически. Управляющий островом банк Сан-Джорджо выжимал из местного населения всё, что мог, не вкладывая взамен почти ничего. К началу XVIII века Корсика представляла собой пороховую бочку с подожжённым фитилём.
События 1729 года быстро переросли в полноценную войну. К 1735 году совет в Орецце провозгласил независимость Корсики. Генуя, уже утратившая былое морское могущество и оттеснённая атлантическими державами на обочину европейской экономики, не могла справиться с восстанием собственными силами. Республика обратилась за помощью к императору Священной Римской империи Карлу VI Габсбургу, который прислал войска из Милана и Вюртемберга. Солдаты императора добились временного перемирия в 1732 году, но не победы. Стоило им уйти — восстание вспыхнуло снова.
Авантюрист в долговой яме
В марте 1736 года немецкий дворянин Теодор фон Нойхоф высадился в Алерии, на восточном побережье Корсики, с кораблём, гружённым немецкими наёмниками. То, что за этим последовало, — самый нелепый эпизод всей корсиканской войны. Каким образом человек без армии, без денег и без связей убедил корсиканских вождей короновать себя — вопрос, на который источники отвечают уклончиво. Так или иначе, 13 июня 1736 года в монастыре Алезани его провозгласили королём Корсики под именем Теодор I.
Новоиспечённый монарх успел учредить ассамблею из двадцати пяти членов, отчеканить монету со своим профилем и раздать дворянские титулы повстанческим командирам. Через несколько месяцев он отплыл в Европу искать военной поддержки — и был арестован в Амстердаме за долги. Позже, уже освободившись, попытался заинтересовать корсиканским проектом британцев — и снова угодил в долговую тюрьму, на этот раз в Лондоне. По одной из версий, Теодор пытался заложить Корсику (которой не владел) в качестве обеспечения кредита. Выкупить залог он, разумеется, не смог. Умер Нойхоф в Лондоне в 1756 году — в том самом году, когда его бывшие подданные уже строили республику без королей.
Паскуале Паоли и первая письменная конституция
В 1755 году на остров вернулся тридцатилетний корсиканец Паскуале Паоли, с четырнадцати лет живший в изгнании в Неаполе вместе с отцом Джачинто, одним из лидеров первого восстания. 14–15 июля 1755 года консульта (народное собрание) избрала его Генералом корсиканской нации. С этого момента Паоли начал строить государство — и делал это методично, как будто у него были столетия в запасе.
18 ноября 1755 года Корсика приняла конституцию — первую письменную конституцию в мировой истории, на тридцать с лишним лет раньше американской. Документ, написанный на итальянском языке (культурном языке Корсики вплоть до середины XIX века), вводил всеобщее мужское избирательное право без имущественного ценза. Голосовать могли все мужчины старше двадцати пяти лет, независимо от достатка. Более того, право голоса получили вдовы и незамужние женщины — первая конституция, предусмотревшая женское голосование. В американских колониях того времени имущественный ценз отсекал от выборов значительную часть белого мужского населения, а женщины не голосовали нигде.
Законодательная власть принадлежала Диете — собранию из трёхсот с лишним делегатов, избиравшихся от каждого прихода на три года. Диета принимала законы и устанавливала налоги. Исполнительную власть осуществлял Государственный совет, члены которого избирались пожизненно. Паоли не был ни диктатором, ни церемониальной фигурой: он возглавлял Совет, командовал армией, но его власть была встроена в институциональные рамки. Историк Дороти Каррингтон в статье 1973 года заметила: «Суверенный народ создаёт конституцию для собственного благополучия — роль, которую историки до сих пор приписывали исключительно народу Соединённых Штатов».
Параллельно Паоли строил инфраструктуру независимого государства. В 1761 году в Мурато заработал монетный двор, чеканивший серебряные сольдо с изображением Мавританской головы — традиционного корсиканского символа, заимствованного ещё с герба Арагонского королевства. В 1765 году в Корте открылся университет — чтобы корсиканцам не приходилось уезжать учиться в Италию. Паоли законодательно ограничил практику вендетты, столетиями заменявшую на острове правосудие. Появился печатный орган — «Ragguagli dell'isola di Corsica». Строился флот — небольшой, но достаточный, чтобы беспокоить генуэзскую торговлю.
Корсиканский эксперимент привлёк внимание мыслителей Просвещения. Жан-Жак Руссо в «Общественном договоре» (1762) написал: «В Европе есть ещё одна страна, способная принять законодательство, — это остров Корсика. Доблесть и упорство, с какими этот мужественный народ сумел вернуть и защитить свою свободу, вполне заслуживают того, чтобы какой-нибудь мудрый человек научил его эту свободу сохранить. У меня есть предчувствие, что однажды этот маленький остров удивит Европу».
В 1764 году корсиканский посланник во Франции Маттео Буттафуоко написал Руссо письмо с приглашением стать для Корсики тем самым «мудрым человеком». Руссо согласился. Он запросил исторические материалы, погрузился в работу и в 1765 году написал «Проект конституции для Корсики». Документ предписывал корсиканцам вести аграрный образ жизни, избегать городов, передвигаться пешком или на вьючных животных, не заниматься торговлей и финансами, рано жениться и рожать много детей. Граждане старше сорока лет, не вступившие в брак, лишались гражданства. Всякий корсиканец должен был принести клятву верности нации. Проект остался незаконченным: в 1768 году французские войска высадились на острове, и Руссо оставил работу. Опубликовали её лишь в 1861 году. Современные исследователи, в частности Лео Дамрош, полагают, что Паоли и Буттафуоко вряд ли собирались применять руссоистский проект на практике — им нужно было имя философа для международной легитимации.
В 1765 году Корсику посетил шотландец Джеймс Босуэлл — двадцатичетырёхлетний дворянин, совершавший гран-тур по Европе. Босуэлл заручился рекомендательным письмом от Руссо и от Вольтера и провёл на острове около месяца. Его книга «Отчёт о Корсике» (An Account of Corsica), опубликованная в Лондоне в феврале 1768 года, разошлась огромными для того времени тиражами и была переведена на несколько языков. Босуэлл описывал Паоли как человека, в присутствии которого «я стоял перед многими принцами, но никогда не испытывал такого трепета». Книга превратила корсиканского лидера в европейскую знаменитость. В американских колониях «паолимания» достигла такого накала, что газета New-York Journal в 1767 году назвала его «величайшим человеком на земле». Бостонец Эбенезер Макинтош назвал сына Паскаль Паоли Макинтош. В Нью-Йорке ополчение, в котором служил студент по имени Александр Гамильтон, первоначально именовало себя «Корсиканцами». Таверна «Генерал Паоли» под Филадельфией дала название сражению при Паоли в сентябре 1777 года — одному из самых кровопролитных эпизодов Войны за независимость.
Сделка в Версале
Генуэзская республика к 1760-м годам находилась в состоянии глубокого упадка. Перемещение торговых путей в Атлантику, чума, войны и внутренние распри истощили казну. Попытки подавить корсиканское восстание только усугубляли положение: с 1729 года Генуя тратила на военные экспедиции суммы, которых у неё не было. В 1764 году республика подписала с Францией секретное соглашение — французские войска размещались в корсиканских портах Аяччо, Бастия, Кальви, Альгажола и Сен-Флоран сроком на четыре года. Формально это была миротворческая миссия. Фактически — военная оккупация, которую Генуя не могла оплатить.
В 1767 году корсиканцы захватили Капрайю — небольшой остров Тосканского архипелага между Корсикой и итальянским побережьем. Для Генуи это был стратегический пункт, прикрывавший торговые пути в восточное Средиземноморье. Потеря Капрайи стала последней каплей. Генуэзский сенат понял: своими силами остров не удержать.
Французскую сторону вёл министр иностранных дел короля Людовика XV, герцог де Шуазёль. Он искал возможности для реванша после катастрофического для Франции Парижского мира 1763 года, завершившего Семилетнюю войну. Франция потеряла Канаду, Индию и влияние в Северной Америке. Приобретение Корсики выглядело как сравнительно недорогой способ восстановить позиции — остров лежал в ключевой точке западного Средиземноморья, вблизи британских баз на Менорке и в Гибралтаре.
15 мая 1768 года во дворце Версаль был подписан договор между Республикой Генуя и Королевством Франция. Генуя передала Корсику Франции — но не продала в прямом смысле. Формулировка была более изощрённой: остров передавался в качестве залога под долги за французскую военную помощь. Если Генуя не возместит расходы — а никто не сомневался, что не возместит, — права на Корсику переходят к французской короне навсегда, без права обратного выкупа. Отдельным пунктом оговаривалось, что Франция вернёт Генуе остров Капрайю. Это был обмен: маленький клочок суши в обмен на целое государство, существовавшее четырнадцать лет.
С корсиканцами никто не советовался. Когда Паоли узнал о договоре, он созвал консульту 22 мая 1768 года и заявил, что не знает, кого презирать больше — тех, кто продал, или тех, кто купил. Корсиканская республика отказалась признавать сделку.
Мост через Голо
Французский экспедиционный корпус под командованием графа де Во, ветерана Семилетней войны, начал высадку летом 1768 года. Первоначально Паоли сопутствовал успех: 8 октября 1768 года в битве при Борго корсиканцы нанесли французам неожиданное поражение. Но Шуазёль не собирался отступать. В течение зимы на остров перебросили подкрепления, доведя численность французских войск до двадцати четырёх тысяч человек — примерно вдвое больше, чем могла выставить корсиканская сторона.
Решающее сражение произошло 8–9 мая 1769 года у Понте-Нову — Нового моста через реку Голо. Корсиканцы дрались отчаянно. Вольтер в «Кратком очерке века Людовика XV» описал эпизод, когда корсиканские бойцы соорудили бруствер из тел погибших товарищей, чтобы выиграть время для перезарядки ружей. «Храбрость встречается повсюду, — писал Вольтер, — но подобные поступки можно увидеть лишь среди свободных людей». Исход боя решила не храбрость, а численность и дисциплина. Французская артиллерия и пехота смяли корсиканские порядки. Поражение было полным.
Паоли бежал. Через Вену он добрался до Лондона, где провёл следующие двадцать лет своей жизни — сначала как знаменитость, член обеденного клуба Сэмюэла Джонсона, потом как почти забытый эмигрант. В Британии корсиканского генерала принимали с почётом, но реальной военной помощи его республика так и не получила.
Корсиканский кризис: почему Британия отвернулась
Французское вторжение спровоцировало политический кризис в Лондоне. Британское общественное мнение было на стороне корсиканцев. Босуэлл использовал свою книгу как трибуну, лоббировал в парламенте и организовал отправку тридцати пушек с металлургического завода «Каррон» в Фолкерке — на Корсику. Уильям Питт Старший называл Паоли «героем из Плутарха», прусский король Фридрих II — «величайшим героем века».
Но правительство герцога Графтона бездействовало. Министры были молоды, неопытны во внешних делах и куда больше интересовались событиями в тринадцати американских колониях. Графтон и министр иностранных дел лорд Шелбурн считали, что помешать французам практически невозможно: сухопутной армии для десанта у Британии не было, а один лишь Королевский флот, без союзников на континенте, проблемы не решал. Британия 1760-х годов вообще не смогла выстроить систему союзов, сравнимую с той, что действовала в предыдущую войну. Попытки сколотить коалицию с Испанией и Сардинией провалились: никто не хотел воевать за Корсику.
Последствия британского бездействия оказались серьёзнее, чем можно было предположить. Герцог Шуазёль сделал вывод, что Британия не готова к большой войне и будет уступать при любом жёстком нажиме. Международный авторитет Лондона пошатнулся — в те же годы попытки заключить союзный договор с Россией окончились неудачей, и Британия вступила в Войну за независимость США без единого крупного европейского союзника. Анонимные «Письма Юниуса», публиковавшиеся в лондонской прессе, прямо связывали падение Корсики с упадком британского влияния. Правительство Графтона пало в начале 1770 года. Новый кабинет лорда Норта учёл урок — и во время Фолклендского кризиса того же 1770 года мобилизовал флот, заставив Испанию отступить.
Мальчик из Аяччо
За три месяца до битвы при Понте-Нову, 15 августа 1769 года, в Аяччо родился мальчик, которого крестили Наполеоне ди Буонапарте. Его отец Карло Буонапарте был секретарём Паоли и сражался на стороне корсиканской республики. Мать Летиция Рамолино участвовала в сопротивлении, даже будучи беременной. После разгрома Карло стремительно переориентировался: уже через два месяца он обедал с графом де Во и добивался признания дворянского статуса семьи от французской администрации. В 1771 году статус подтвердили — и это открыло юному Наполеону дорогу в военную школу в Бриенне, куда принимали только дворян.
Подростком Наполеон был ярым корсиканским патриотом. В 1786 году, семнадцати лет, он написал «Историю Корсики» — текст, пронизанный влиянием Руссо и ненавистью к французским оккупантам. Его однокашник Луи-Антуан де Бурьенн позже вспоминал: «Я был одним из тех его юношеских товарищей, кто лучше всех мог приспособиться к его суровому характеру. Его природная сдержанность, его склонность размышлять о завоевании Корсики и впечатления, полученные в детстве относительно несчастий его страны и семьи, определяли его поведение». Сам Наполеон в юности говорил: «На Корсике мне была дана жизнь, и вместе с ней — яростная любовь к моей несчастной родине и яростное желание её независимости. Я тоже однажды стану Паоли».
Ирония в том, что позже Наполеон и Паоли станут врагами. В 1790 году Паоли вернулся на Корсику — революционный Париж принял его как героя, он получил прозвище «U Babbu» (Отец нации). Наполеон, тогда двадцатилетний офицер, пытался завоевать расположение бывшего лидера республики, но получил прохладный приём. К 1793 году пути разошлись окончательно: Паоли был объявлен Конвентом вне закона, дом Бонапартов в Аяччо разграбили его сторонники. Паоли обратился за помощью к британцам — тем самым, что бросили его четверть века назад. Так возникло Англо-Корсиканское королевство (1794–1796) — двухлетний эпизод, в ходе которого британцы пытались править островом через вице-короля Гилберта Эллиота в обход самого Паоли. Эксперимент кончился ничем: в 1796 году французы вернули Корсику. Паоли снова отправился в Лондон, где и умер 5 февраля 1807 года в возрасте восьмидесяти одного года. Его бюст до сих пор стоит в Вестминстерском аббатстве. В 1889 году останки перевезли на Корсику и захоронили в семейном доме в Морозалье.
Обиженный на Корсику и её героя Наполеон окончательно переориентировался на Францию и сделал там карьеру, которая привела его к императорской короне. Без версальского договора 1768 года не было бы французской Корсики — а значит, не было бы и французского гражданина Наполеона Бонапарта. Паоли, сам того не желая, подарил Франции человека, который через тридцать лет станет хозяином континента.
Юридическая причуда
Договор 1768 года содержал юридическую тонкость, над которой историки развлекаются до сих пор. Генуя передала Корсику не насовсем — а как «dépôt provisoire», временный залог. Предполагалось, что республика погасит долг перед Францией и получит остров обратно. Этого не произошло. Более того, ни один последующий правовой акт так и не превратил временную уступку в окончательную. Формально — только время, сила оружия и привычка закрепили французское владение.
В 1770 году Корсика стала провинцией Франции. В 1789 году, уже после революции, Национальное собрание по инициативе Мирабо и при поддержке корсиканского депутата Саличетти провозгласило «чистое и простое присоединение» острова к Франции. Генуя к тому моменту уже не существовала как независимое государство: в 1797 году французский генерал Наполеон Бонапарт преобразовал её в Лигурийскую республику. Круг замкнулся.
Что осталось
Корсиканская республика просуществовала четырнадцать лет. От неё остались конституция, которую историки считают первым письменным основным законом в современной истории, монеты с Мавританской головой, университет, заново открытый только в 1981 году, и гимн «Dio vi salvi Regina», который по-прежнему поют на острове. Осталась память о Паоли — неудобная для Парижа, неканоническая для официальной французской истории.
Остался и сам факт сделки 1768 года — одной из тех исторических случайностей, где сошлись упадок одного государства, амбиции другого, сорок лет войны и рождение ребёнка, который через тридцать лет станет хозяином Европы. Генуя продала остров, который ей не принадлежал в главном смысле — его жители не признавали себя чьей-либо собственностью. Франция купила то, что ей пришлось завоёвывать ещё год. А корсиканцы потеряли независимость — но их конституция, их республика и их четырнадцатилетний опыт самоуправления стали образцом для тех, кто через три океана в те же годы готовил собственную революцию.