Я стояла посреди кухни с мокрой тряпкой в руке. Только что протёрла плиту — новую, керамическую, которую выбирала полдня в магазине, сравнивала модели, читала отзывы. За окном моросил мартовский дождь, и капли стучали по подоконнику мерно, как метроном. В соседней комнате бормотал телевизор — какое-то ток-шоу про ремонт, которое Артём смотрел каждый вечер, хотя сам ни разу не взял в руки шуруповёрт.
— Что ты сказал? — переспросила я, хотя слышала каждое слово. Просто мозг отказывался укладывать услышанное в привычную картину мира.
— Ну, мама же одна в той комнатушке, — Артём наконец оторвался от экрана и посмотрел на меня тем своим фирменным взглядом — терпеливым, снисходительным, как у учителя, объясняющего ребёнку очевидное. — Ей тяжело. Колени болят, давление скачет, на пятый этаж без лифта каждый день карабкается. А у тебя — второй этаж, лифт, ремонт свежий. Паркет дубовый, потолки три двадцать. Логично же.
— Логично, — повторила я. Тряпка в моей руке медленно капала на линолеум. Кап. Кап. Кап. Мерно, как те дождевые капли за окном. Как секунды на часах. Как мои нервы, которые натянулись до звона. — Логично, что мою квартиру, в которую я вложила полтора миллиона на ремонт, ты отдаёшь своей маме. Без моего согласия. Даже без разговора.
— А что тут согласовывать? — он искренне удивился. Бровь поднял, рот приоткрыл — картинное удивление, отрепетированное за годы. — Мы же семья. Или для тебя семья — это только когда тебе удобно?
Семья. Это слово звучало в его устах как универсальный ключ ко всему моему имуществу, моему времени, моим нервам, моему терпению. Волшебное слово, после которого я должна была замолчать, кивнуть и подчиниться.
Я села на табуретку и уставилась в стену. На стене висел календарь — мартовский лист с нарисованными подснежниками. Четырнадцатое число. Среда. Обычный вечер. На плите остывал суп, который я варила после работы, потому что Артём «не успел» разогреть вчерашний. В раковине лежала его немытая чашка — кофе он пил утром, а чашку, как обычно, оставил мне. Обычный быт. Обычная рутина. И вот так, между чисткой плиты и разогревом котлет, мой муж решил распорядиться моей собственностью.
Но чтобы понять, как я оказалась на этой табуретке, в этой однушке, с этим человеком, нужно вернуться на четыре года назад.
С Артёмом мы познакомились на дне рождения общей подруги Наташи. Мне было двадцать восемь, ему — тридцать два. Я работала бухгалтером в строительной фирме «ГрадСтрой», получала неплохо, снимала однокомнатную квартиру на окраине и откладывала на свою. Каждый месяц переводила на накопительный счёт — аккуратно, дисциплинированно, как привыкла. Бабушка Нина всегда говорила: «Леночка, свой угол — это свобода. Без своего угла женщина — перекати-поле».
Артём представился менеджером по продажам в IT-компании. Улыбчивый, обходительный, с приятным баритоном и привычкой открывать двери, подавать пальто, говорить комплименты — не пошлые, а такие, от которых теплеет внутри.
— Ты единственная девушка на этой вечеринке, с которой можно поговорить по-человечески, — сказал он мне, наклонившись к уху. — Остальные в телефонах сидят, а у тебя глаза живые.
Я засмеялась. Глаза живые — надо же. Никто раньше мне такого не говорил. Он показался мне взрослым, уверенным, надёжным — как каменная стена, за которой можно спрятаться от любого ветра.
Через месяц мы начали встречаться. Он водил меня в кафе, дарил цветы, звонил каждый вечер. Говорил: «Ты — мой человек. Я тебя долго искал». Я таяла. Мне было двадцать восемь, и до Артёма отношения не складывались — то безответная любовь, то скучные свидания с мужчинами, которые рассказывали о себе три часа подряд и ни разу не спросили, как мои дела.
Через три месяца я познакомилась с его мамой, Валентиной Григорьевной.
Она жила в однокомнатной квартире на пятом этаже без лифта, в Бирюлёво. Квартира была маленькая, запущенная — обои отходили от стен, на кухне капал кран, в ванной чернела плесень.
Валентина Григорьевна встретила меня в дверях. Крупная женщина шестидесяти двух лет, с химической завивкой и цепким взглядом из-под очков. Оглядела меня с ног до головы и поджала губы.
— Ну, бухгалтер — это хотя бы профессия, — изрекла она, не здороваясь. — Не как предыдущая, фотограф. Фотограф — это разве работа?
Артём рядом мялся и улыбался виноватой улыбкой.
— Мам, ну хватит. Не смущай Лену.
— А что «хватит»? Я правду говорю. Бухгалтер — человек серьёзный, с цифрами работает. — Она снова окинула меня взглядом, на этот раз задержавшись на моих туфлях. — Только одеваешься ты, Лена, простовато. Артёмушка привык к ухоженным женщинам. У него вкус.
Я тогда проглотила. Улыбнулась, сказала: «Приятно познакомиться, Валентина Григорьевна». Подумала: пожилой человек, другое поколение, свои представления. Нужно быть мудрее. Потерпеть. Притерпеться.
Сколько раз потом я буду вспоминать это слово — «потерпеть» — и удивляться, как легко оно стало моим жизненным девизом.
Через полгода Артём сделал предложение. В обычный вторник, на кухне моей съёмной квартиры, за ужином из макарон с сыром. Кольцо было серебряное, тоненькое, с крошечным камушком — не бриллиант, конечно. Что-то вроде фианита.
— Временное, — пообещал он, надевая кольцо мне на палец. — Вот раскручусь на работе — куплю нормальное. С бриллиантом. Настоящим.
— Мне и это нравится, — сказала я. И не врала: мне действительно нравилось. Потому что важно не кольцо — важен человек.
Нормальное кольцо он так и не купил. И «раскручиваться» перестал через полгода после свадьбы — уволился из IT-компании, потому что «начальник — дурак, не ценит», и четыре месяца «искал себя», лёжа на диване с пультом от телевизора. Я приходила с работы в семь, уставшая, а он лежал в той же позе, в какой я его оставила утром.
— Артём, может, резюме обновишь? — осторожно спрашивала я.
— Лен, не дави. Мне нужно время. Я в процессе переосмысления.
— Переосмысления чего?
— Себя. Своего пути. Ты не поймёшь, ты бухгалтер. У вас всё по клеточкам.
Мы жили в его однокомнатной квартире — той, что досталась от покойного отца. Крошечная, с низкими потолками, с видом на мусорные баки.
Я предложила снять что-то получше.
— Зачем тратить деньги? — возразил Артём, не отрываясь от телефона. — Тут бесплатно. Коммуналка — копейки.
— Тут тесно. Негде даже стол нормальный поставить.
— Ну потерпи. Вот накопим — купим свою.
Накопить не получалось. Артём устроился в другую фирму — поменьше, попроще — но зарплата его таинственным образом испарялась к середине месяца. То запчасти для машины — старого «Фольксвагена», который ломался чаще, чем ездил. То «ребята позвали» — посиделки в баре с бывшими однокурсниками, из которых он возвращался в два ночи, пахнущий пивом и виноватый. То «мама попросила на лекарства» — Валентина Григорьевна регулярно звонила с жалобами на здоровье и намёками на финансовую помощь.
Валентина Григорьевна звонила каждый день. Утром — узнать, «как Артёмушка поел». Вечером — «что у вас на ужин, надеюсь, не полуфабрикаты, от них гастрит». Иногда звонила и днём — «просто проверить». Артём отвечал маме всегда, даже если мы разговаривали. Просто поднимал палец: «Подожди, мама звонит».
— Лена, ты бы приехала помогла мне уборку сделать, — говорила Валентина Григорьевна мне по телефону каждую субботу. — Артёмушка занят, работает, а мне одной тяжело. Колени, ты же знаешь.
Я приезжала. По субботам, вместо того чтобы отдохнуть, гуляла по парку или встретиться с подругами. Ехала через полгорода в Бирюлёво, поднималась на пятый этаж пешком, мыла полы, чистила плиту, варила ей суп на неделю. Валентина Григорьевна сидела в кресле перед телевизором и комментировала:
— Вот тут ты плохо протёрла. Видишь — разводы. И борщ у тебя жидкий, ложка не стоит. Моя мама варила борщ — ложка стояла! А ты всё по-своему делаешь, никого не слушаешь.
— Валентина Григорьевна, может, Артём приедет, поможет вам кран починить? — осмелилась я однажды. — Он же мужчина. Инструменты есть.
— Артёмушка? — она всплеснула руками так, будто я предложила отправить его на Луну. — У него работа! Он устаёт! Он мужчина, он зарабатывает, его нельзя дёргать по мелочам! А кран — это пустяк, я сантехника вызову. Или ты вызови, раз приехала.
Артём «зарабатывал» меньше меня почти вдвое. Но Валентина Григорьевна жила в непоколебимой уверенности, что её Артёмушка — будущий генеральный директор, которого пока просто «не раскусили». Всё время — «пока». Пока не оценили. Пока не дали шанс. Пока.
Через два года брака случилось то, что перевернуло всё. Бабушка Нина умерла. Тихо, во сне, в конце ноября. Мне позвонила мама из Твери утром, я стояла на автобусной остановке, было холодно, шёл мокрый снег, и мамины слова долетали до меня как сквозь вату.
Бабушка оставила мне двухкомнатную квартиру в хорошем районе Москвы — Марьина Роща. Второй этаж, лифт, сталинка с высокими потолками и лепниной. Рядом парк, школы, магазины, метро в десяти минутах.
Квартира была запущенная — бабушка жила одна последние годы. Обои отклеились, полы скрипели, проводка искрила. Но стены — толстые, крепкие.
Когда я сообщила Артёму о наследстве, он оживился впервые за долгое время. Подскочил с дивана, глаза заблестели.
— Отлично! — воскликнул он. — Двушка в Марьиной Роще! Это же золотая жила! Переедем!
— Нужен ремонт, — сказала я. — Серьёзный. Проводка, трубы, полы — всё менять. Окна деревянные, продувают. Ванная — полная переделка.
— Сколько?
— Миллион минимум. Скорее, полтора.
Он задумался. Буквально на секунду.
— У тебя же есть накопления?
— Есть. Мои накопления. Которые я откладывала шесть лет.
— Ну, наши. Мы же семья, — он улыбнулся. — Вложишь в ремонт, а потом будем вместе жить. В нормальной квартире.
Опять. Семья. Пароль ко всему моему.
Ремонт я делала восемь месяцев. Сама выбирала материалы, объезжая строительные рынки по субботам. Сама договаривалась с бригадой, нашла ребят по рекомендации — из Тулы, честные, работящие. Сама контролировала каждый этап, приезжала после работы проверять, вечерами переписывалась с прорабом. Артём помогал исключительно словами: «Ты умница», «Справишься», «Я в ремонтах не разбираюсь, тебе виднее». На деле не вложил ни копейки, ни часа. Полтора миллиона — мои, целиком и полностью. Каждый чек, каждый договор, каждый акт — на моё имя.
Всё это время мы жили у Валентины Григорьевны — в её однушке в Бирюлёво. Она «великодушно» уступила нам свою единственную комнату, а сама легла на раскладушку на кухне. И каждое утро, каждое, без единого исключения, произносила одну и ту же фразу, едва я выходила из комнаты:
— Доброе утро. Я спала на раскладушке. На кухне. В своей собственной квартире. Ничего, мне не привыкать. Бог терпел и нам велел.
— Мам, мы же временно, — оправдывался Артём сонным голосом.
— Временно! Пятый месяц пошёл! А Леночка ремонт делает — ремонт, видите ли, важнее, чем свекровь. Я тут на кухне по стеночке хожу, в туалет по ночам боюсь выйти, потому что споткнусь об этот порог проклятый, а вы — ремонт. Спасибо, конечно, что хоть крышу не забрали.
Я молчала. Стискивала зубы так, что к вечеру болела челюсть. Молчала, потому что ремонт действительно шёл медленнее, чем хотелось. Молчала, потому что была благодарна за крышу над головой. Молчала, потому что Артём каждый вечер шептал мне в темноте:
— Лен, ну потерпи ещё чуть-чуть. Мама нервничает, но она добрая. Она просто устала. Ей тяжело одной. Скоро переедем, и всё наладится. Обещаю.
Терпела. Терпела, когда Валентина Григорьевна демонстративно перемывала за мной чашку горячей водой с содой, потому что «Лена не умеет мыть посуду, от её мытья жирные пятна остаются». Терпела, когда она перебирала мои продукты в холодильнике: «Зачем столько сыра? Триста граммов! Мы что, олигархи? И авокадо эти — баловство, деньги на ветер». Терпела, когда она звонила Артёму на работу в разгар дня, чтобы пожаловаться: «Твоя жена ушла утром и до сих пор не вернулась. Я тут одна сижу, как в тюрьме. Даже чаю некому подать».
Я «ушла» на работу. Где сидела с девяти до шести за компьютером, сводила балансы, проверяла счета, разгребала накладные. Потом ехала на стройку — проверить, как положили плитку, не перепутали ли цвет затирки, ровно ли стоят подрозетники. Потом в магазин — докупить что-то, чего не хватило. Возвращалась к девяти вечера, падала на кровать и засыпала, не раздеваясь.
Но это, конечно, «не считалось». По версии Валентины Григорьевны, я целыми днями «шлялась неизвестно где», в то время как она, бедная, «горбатилась по хозяйству». Горбатилась — это значит сидела в кресле, смотрела передачу Малахова и пила чай с баранками.
Ремонт закончился в начале марта. Я стояла посреди своей — своей! — квартиры и не верила глазам. Светлые стены цвета слоновой кости. Дубовый паркет, тёплый под босыми ногами. Белоснежная кухня с каменной столешницей. Ванная — кафель под мрамор, большое зеркало, новая сантехника. Окна выходили на старые липы, и даже сквозь голые мартовские ветки пробивалось весеннее солнце, рисуя на стенах светлые полосы.
— Красота, — сказал Артём, обходя комнаты, трогая стены, заглядывая в шкафы. — Молодец, Лен. Своими руками, считай. Теперь заживём!
— Да, — улыбнулась я. — Теперь заживём.
Мы не успели перевезти даже вещи.
— Ты серьёзно? — спросила я, всё ещё сидя на табуретке в его однушке. — Ты уже «договорился» с мамой? За моей спиной? Без единого слова мне?
— А чего тебя ждать? — Артём отложил телефон и посмотрел на меня снисходительно. — Ты бы начала спорить, упираться, как обычно. А маме реально тяжело. Колени, давление, пятый этаж без лифта. Ей двушка нужнее. Объективно.
— Мне — нужнее, — сказала я очень тихо. Так тихо, что он, наверное, не расслышал.
— Лен, не будь эгоисткой, — он вздохнул и потёр переносицу. — Мы молодые, здоровые, нам тридцать два и двадцать восемь, мы можем и в однушке. А маме шестьдесят четыре. У неё ноги отекают, она по лестнице ползком поднимается. Ты что, хочешь, чтобы она там умерла на этих ступеньках?
— Твоя мама, — перебила я, и голос мой впервые за вечер зазвучал твёрдо, — живёт в квартире, которую можно привести в порядок. Вызвать лифтовую компанию, узнать про установку подъёмника. Починить кран, переклеить обои, вызвать электрика. Ты мог бы ей помочь. Сам. Своими руками. Вместо того чтобы отдавать мою квартиру.
— Нашу квартиру, — поправил он машинально.
— Мою. Наследство от бабушки — моя личная собственность. По закону. Ремонт — мои деньги. Полтора миллиона. Ты не вложил ни рубля. Ни одного.
Повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Где-то за стеной сосед включил дрель — видимо, вешал полку. Дрель жужжала тонко и противно, как нерв, который вот-вот лопнет.
Артём медленно сел на диване ровнее. Положил телефон экраном вниз. Лицо его изменилось — сошла маска добродушного лентяя, проступило что-то другое. Жёсткое.
— Ты сейчас что делаешь, Лена? — спросил он тем особым тоном, которым обычно начинались его лекции о «семейных ценностях». Тихий, размеренный, с нажимом на каждое слово. — Ты считаешь деньги? В семье? Ты мне что — счёт выставляешь? Как в ресторане?
— Нет, — ответила я. — Я констатирую факт. Квартира оформлена на меня. Ремонт оплачен мной. Все чеки — у меня. Все договоры — на моё имя. Никто никуда не переезжает без моего согласия. Точка.
Он встал с дивана. Лицо побагровело, на шее вздулась жилка.
— Знаешь, Лена, ты последнее время стала какая-то... жёсткая. Чёрствая. Раньше ты была нормальная, мягкая, добрая. А теперь — деньги считаешь, мою мать обижаешь, мне претензии предъявляешь. Может, тебе к психологу сходить? Серьёзно. У тебя, похоже, кризис среднего возраста начался.
Газлайтинг. Я уже знала это слово. Подруга Катя — единственный человек, который всё это время говорил мне правду — дала мне книгу полгода назад. Я тогда читала по ночам под одеялом, чтобы Артём не видел, и на каждой странице узнавала свою жизнь. Но думала: «Нет, это не про нас. У нас просто сложный период. Все пары через такое проходят. Нужно потерпеть. Нужно быть мудрее».
Но сейчас, сидя на этой табуретке в тесной кухне, где пахло остывшим супом и его одеколоном, я вдруг увидела всё — разом, целиком, без прикрас. Как будто кто-то сдёрнул серую плотную штору, и за ней оказалось не окно, а зеркало. И в зеркале — я. Уставшая. Забитая. С потухшими глазами и привычкой извиняться за то, что имею право.
Четыре года. Четыре года я вкладывала — деньги, время, нервы, терпение, здоровье. Он — ничего. Ноль. Ни копейки в ремонт. Ни одного серьёзного разговора с матерью. Ни одного «спасибо, Лена, ты столько сделала для нас». Только «потерпи», «будь мудрее», «не делай из мухи слона», «мы же семья».
Карточный домик рухнул. Тихо, без грохота. Просто сложился — и всё.
— Артём, — сказала я, и голос мой звучал так, будто принадлежал другому человеку. Ровный, спокойный, без единой трещинки. Никакой истерики. Никаких слёз. Ледяная, абсолютная ясность. — Никто не переезжает в мою квартиру. Ни твоя мама. Ни ты. Я перееду туда одна. Завтра. А тебе я советую найти хорошего адвоката.
Он уставился на меня, как на привидение.
— Ты что — шутишь?
— Нет. Впервые за четыре года я абсолютно серьёзна.
— Лена, ты из-за квартиры готова семью разрушить?! Из-за стен и паркета?!
— Ты разрушил её сам. Когда решил распорядиться моим имуществом за моей спиной. Когда четыре года жил за мой счёт и называл это «семьёй». Когда ни разу не встал на мою сторону перед своей матерью.
— Мама была права, — прошипел он. — Ты — бессердечная. Холодная. Ты никогда не любила меня по-настоящему!
— Возможно, — согласилась я спокойно. — Я любила образ. Который ты мне продал четыре года назад. Красивую обёртку без начинки.
Я собрала вещи за два часа. Всё моё уместилось в два чемодана и три картонные коробки. За четыре года жизни в этой квартире у меня не прибавилось ничего, кроме усталости и пары седых волос на висках.
Артём сидел на диване, звонил маме и срывающимся голосом повторял:
— Мама, она уходит! Мам, она квартиру не отдаёт! Что делать? Мама!
Из трубки доносился визг Валентины Григорьевны. Я разбирала слова: «неблагодарная», «змея подколодная», «я так и знала, что эта бухгалтерша нас обдерёт».
Я закрыла за собой дверь, не оглядываясь.
На следующее утро вызвала мастера и поменяла замки в своей квартире. Новые, финские, с тремя оборотами. Днём отнесла заявление на развод в ЗАГС. Вечером позвонила адвокату — Катя порекомендовала хорошего, Геннадий Яковлевич, специализируется на семейных делах.
— У вас очень сильная позиция, — сказал он, пролистав документы. — Квартира получена по наследству, по закону это ваша личная собственность и разделу при разводе не подлежит. Ремонт — тоже ваши расходы, все чеки, все договоры на ваше имя. Он ничего не получит.
— А он будет претендовать?
— Разумеется. Они всегда пытаются.
Артём пытался. Сначала — мольбами. Сообщения приходили каждый час, как по расписанию: «Лена, я погорячился! Давай поговорим! Я всё исправлю! Маме скажу — отбой. Только вернись!» Потом — звонки в два часа ночи: «Лен, мне плохо без тебя. Я не могу спать. Давай хотя бы встретимся, поговорим как люди».
Через неделю мольбы сменились угрозами.
— Я подам в суд! Это совместно нажитое! Мы в браке ремонт делали!
— Подавай, — ответила я. — Мой адвокат ждёт. И чеки тоже ждут — все на моё имя.
Ещё через неделю позвонила Валентина Григорьевна. Голос был непривычно мягкий, сахарный.
— Леночка, доченька, ну что же ты. Давай поговорим, как взрослые, разумные женщины. Артёмушка — мальчик горячий, вспыльчивый, наговорил лишнего. Но он тебя любит. Вернись, и мы всё забудем.
— Валентина Григорьевна, — ответила я. — Вы правы в одном: Артём — мальчик. В тридцать шесть лет — мальчик. И вы его таким воспитали.
— Да кому ты нужна без моего сына?! — мгновенно сорвалась она, маска слетела, как шелуха. — Бухгалтерша нищая! Квартиру бабка оставила — вот и всё твоё богатство! А без Артёмушки ты — никто!
Я нажала «отбой» и заблокировала номер.
Суд был в июне. Заседание длилось сорок минут — коротко, по-деловому, без драмы. Артём пришёл с мамой. Валентина Григорьевна сидела в коридоре на казённой лавке и шёпотом рассказывала кому-то по телефону, что «невестка обокрала сына и выставила на улицу». Артём потребовал половину квартиры — судья отказала. Потребовал компенсацию за ремонт — адвокат предъявил чеки, выписки со счёта, договоры с бригадой. Всё на моё имя. Отказали снова.
Он вышел из зала красный, с дрожащими губами, как ребёнок, которому не купили игрушку.
— Ты ещё пожалеешь об этом, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Впервые за четыре года я ни о чём не жалею.
Прошёл год и два месяца.
Я сижу на своей кухне — белоснежной, тёплой, с кофемашиной, которую подарила себе на тридцать три года. За окном цветут липы — густые, душистые, и тёплый ветер доносит их запах через приоткрытую форточку. В квартире тихо, чисто, спокойно. На стене — новый календарь, майский лист с маками.
На работе меня повысили до заместителя главного бухгалтера. Зарплата выросла, и я наконец перестала считать каждую тысячу. Записалась на курсы испанского — по средам и пятницам, после работы. Хожу в бассейн. По субботам — йога в парке, если погода, или в студии, если дождь. Купила абонемент в театр — Чехов, Островский, современная драма. Подруга Катя говорит, что я «расцвела», и смеётся: «Развод тебе к лицу, Ленка. Скинула лет десять».
Артёма я видела один раз — случайно, в супермаркете на Сретенке. Он стоял у полки с макаронами, в несвежей куртке, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Рядом стояла Валентина Григорьевна в своём вечном пуховике и отчитывала его шёпотом, который слышал весь отдел:
— Артём, бери «Макфу», она на двадцать рублей дешевле! Зачем тебе итальянские? Мы что, в Италии живём?
Он поднял глаза и увидел меня. Замер. Я кивнула — вежливо, коротко — и прошла мимо со своей корзиной. В моей корзине лежали авокадо, хороший сыр и бутылка белого вина.
От общих знакомых я слышала: он живёт в той же однушке с видом на помойку. Мама переехала к нему — «помогать». Спит на его раскладушке, а он — на диване. Работу нашёл, но попроще прежней. Личная жизнь не складывается — Валентина Григорьевна отваживает каждую новую знакомую на третьем свидании.
Мне его не жалко. Раньше я бы почувствовала укол совести от этих слов, но не сейчас. Мне четыре года было жалко себя — тихо, беззвучно, в подушку — и никому до этого не было дела.
Допиваю кофе. Мою чашку, ставлю на сушилку. Провожу ладонью по столешнице — гладкая, каменная, тёплая от утреннего солнца. Подхожу к окну. Липы шумят. Свет пробивается через листья и ложится на дубовый паркет кружевными пятнами, подвижными, живыми.
Личные границы — это не стены, за которыми прячешься. Это фундамент, на котором стоишь. Без фундамента любой дом — даже самый красивый, с лепниной и высокими потолками — рухнет при первом же напоре. Я строила свой дом сама, своими руками, на свои деньги. И четыре года позволяла чужим людям выдёргивать кирпичи из стен, потому что «мы же семья».
Больше не позволяю. Стены стоят крепко. Замки — новые, финские, три оборота. Фундамент — мой собственный. И тишина в этой квартире — не пустая, а наполненная. Наполненная мной.