Говорильня, ложные надежды и блестящая пустота — всё это «Дым» Тургенева. Роман, который 150 лет назад разгадал механизм наших споров. Стоит ли перечитывать эту историю о предательстве сегодня? Да. Потому что она о нас.
Я, пожалуй, больше всего люблю у Тургенева не «Отцов и детей» — роман, который нам навязали как главный, — а «Дым». Этот странный, колючий, невезучий роман, который современники встретили с таким единодушным раздражением, что только диву даёшься. Слева возмущались западники — мол, Тургенев оклеветал русских либералов. Справа бесновались почвенники и панслависты — мол, предал Россию. Из Ясной Поляны пришёл холодный отзыв Толстого. Достоевский в частных письмах называл роман пасквилем.
Все были недовольны. Все — одновременно. Это, говорю вам, само по себе уже диагноз. Не Тургеневу — нам.
Роман вышел в 1867 году в «Русском вестнике». Тургенев писал его несколько лет, в основном в Баден-Бадене — эмигрантской столице русской интеллигенции второй половины XIX века, где он обосновался рядом с певицей Полиной Виардо, своей пожизненной несвободой. Баден-Баден в романе — не декорация, а герой. Почти главный.
Действие «Дыма» происходит летом 1862 года — в промежутке между первым польским восстанием и крестьянской реформой, в момент, когда у всех ещё было ощущение, что Россия вот-вот переменится. Дворянство съехалось на воды, офицеры при орденах, дамы при страстях, генералы при убеждениях — и все они говорят, говорят, говорят. Спорят о будущем страны. О её особом пути. О Западе. О народе. О прогрессе.
А герой романа — молодой помещик Григорий Литвинов — смотрит на всё это и с каждым днём понимает, что происходит что-то непоправимо пустое. Что слова ничего не весят. Что все эти споры — дым.
Собственно, «Дым» — роман о разочаровании. Не об одном разочаровании — о структурном, системном, почти онтологическом. Литвинов приезжает в Баден-Баден с конкретными планами: жениться на милой провинциальной девушке Татьяне, вернуться в Россию, наладить хозяйство, делать дело. У него нет амбиций переделать мир — он просто хочет жить нормально, что называется. Скромная программа. Почти неприличная по меркам русской литературы, где герои обязаны либо спасать Россию, либо страдать от того, что не могут её спасти.
Но — не получается. На пути встаёт Ирина: бывшая возлюбленная Литвинова, которая несколько лет назад бросила его ради блестящей партии, а теперь — светская дама при муже-генерале, красивая, умная, несчастная и опасная. Тургенев рисует её с нескрываемым восхищением — и с нескрываемым ужасом перед ней. Ирина затягивает Литвинова обратно, как трясина затягивает усталого путника: мягко, нежно, почти незаметно. И он — взрослый, вменяемый человек — идёт. Бросает Татьяну. Теряет себя.
А потом Ирина уезжает с мужем. И Литвинов остаётся ни с чем.
Вот, собственно, и весь роман. Негусто, казалось бы. Но это только если смотреть на сюжет — а не на то, что Тургенев делает с пространством вокруг него.
Потому что главная история в «Дыме» — не любовная. Главная история — политическая. И вот здесь начинается самое интересное и самое непонятое.
В романе есть два длинных сатирических эпизода — встречи Литвинова с так называемыми «генералами» (реакционный лагерь, люди Николаевской эпохи, дожившие до Александровской и не сумевшие переварить перемены) и с так называемыми «нашими» (либеральная тусовка, громкие слова, прекрасные намерения, полное отсутствие реального содержания). Оба лагеря Тургенев рисует с одинаковым презрением. Оба лагеря — дым. Оба говорят о России, не понимая её. Оба — в Баден-Бадене, то есть физически вне той самой России, о которой рассуждают.
Это, простите, был прямой плевок в физиономию всей русской политической мысли 1860-х годов. С обеих сторон разом. Тургенев делал это намеренно, расчётливо — и, надо сказать, с явным удовольствием.
Либералы из кружка Герцена — в романе это персонаж Губарев с его завсегдатаями — изображены как сонмище пустых говорунов, которые собираются в баденских салонах и декламируют революционные тезисы, не имея ни малейшего представления о том, как устроена жизнь реального крестьянина. Они не строят ничего. Они производят словесную продукцию — и потребляют её же.
Реакционеры — генерал Ратмиров и его круг — ещё хуже. Они не декламируют даже. Они просто воспроизводят себя: пьют шампанское, играют в карты, брезгливо морщатся при слове «реформа» и считают, что Россия была бы в полном порядке, если бы не эта проклятая гласность.
И те и другие — карикатуры. Это не портретная живопись, это памфлет. Современники это почувствовали сразу и обиделись — каждый за своих.
Потин («потинкой» называли злобные сплетни в тургеневской переписке) добавлял то, что в роман Тургенев вложил взгляды своего приятеля — немецкого агронома Карла Кизерицкого в уста персонажа по имени Потугин. И вот этот Потугин — фигура для русской литературы почти беспрецедентная.
Потугин — западник. Убеждённый, последовательный, без колебаний. Он говорит страшные вещи: что у России нет собственной самобытной культуры, что всё, чем она гордится, — либо заимствовано, либо выдумано задним числом, что «народная почва» — это миф, удобный для тех, кто не хочет работать. Что прогресс — это конкретные институты, конкретные законы, конкретные технологии, а не туманное «особое предназначение».
Это — в 1867 году, когда панславизм был на пике, когда в воздухе носился запах грядущей войны с Турцией, когда слово «Россия» произносилось в обществе с придыханием — это было, натурально, ударом поддых.
И критики набросились на Потугина. И на Тургенева через Потугина. Достоевский в «Дневнике писателя» лет через восемь после выхода романа будет всё ещё возвращаться к этой коллизии: Тургенев, мол, отрёкся от России, живёт в Европе, смотрит на неё в телескоп.
Но вот что важно — и что почти никто из тогдашних критиков не заметил: Тургенев не ставит знак равенства между собой и Потугиным. Потугин — умный, последовательный, убедительный. И при этом — мертвец. Живой мертвец. Человек без воли. Человек, который давно разгадал все ходы — и от этого разгадывания утратил способность двигаться. Он видит всё, понимает всё — и не может ничего.
Тургенев не восхищался им. Тургенев его жалел.
Это вообще главный тургеневский жест, который в «Дыме» достигает своей самой жёсткой формы: автор ни на одну сторону не встаёт. Он — над. Или — в стороне. Это в русской литературе почти невыносимо. Русский читатель (и тогдашний, и нынешний, что называется) привык к тому, что автор сочувствует кому-то конкретному. Что у него есть своя партия. Что можно прийти к нему и спросить: «За кого ты?» — и получить внятный ответ.
Тургенев в «Дыме» отвечает: «Ни за кого».
И это — кретинизм с точки зрения любой партийной логики. И это — честность с точки зрения художника, который видит ситуацию такой, какая она есть.
Потому что ситуация такая: нет правых. Совсем нет. Ни у реакционеров, ни у либералов, ни у западников, ни у почвенников нет реального содержания — есть только интонации, позы, словарь. И за этим словарём — пустота. Дым.
Тут важно сказать вот что. «Дым» часто сравнивают с «Отцами и детьми» — и проигрывает он этому сравнению, как правило, по одному пункту: у него нет Базарова. Нет фигуры, которая тянет на себя всё читательское внимание. Литвинов — слабоватый герой, это правда. Он не совершает ничего грандиозного. Он просто делает ошибку, страдает от неё — и возвращается к Татьяне, которую бросил. В финале романа происходит нечто почти неслыханное для русской прозы того времени: ничего особенного не происходит. Герой едет домой. Мирится с невестой. Начинает хозяйство.
Это — антитеза «лишнему человеку». Это — отказ от позы. Это маленькая победа над собственной слабостью, тихая и необъяснимо достойная.
Но русская литературная критика 1860-х к такому была не готова. Ей нужен был либо герой, либо злодей. Литвинов не был ни тем ни другим — и его не заметили. А роман свели к памфлету.
Между тем «Дым» — один из самых точных диагнозов русской интеллигентской жизни, которые когда-либо были поставлены. И диагноз этот, говорю без всякого пессимизма, не устарел ни на день.
Посмотрите на саму конструкцию: есть Баден-Баден — то есть заграница — как место, где русские собираются и говорят о России. Говорят страстно, умно, с апломбом. Не делая при этом ровным счётом ничего. Потому что делать здесь невозможно — они здесь не живут. Россия для них — предмет обсуждения, а не место обитания.
Лет сто шестьдесят спустя — берлинские чаты, тбилисские коворкинги, ереванские кафе. Та же конструкция. Те же разговоры. Та же страстная озабоченность судьбой страны — и та же физическая дистанция от неё.
Простите, но это не случайное совпадение. Это структура. Тургенев её увидел — и описал. Без злорадства, без самодовольства, с тем самым разочарованно-патетическим импульсом, который только и возможен, когда видишь, как умные люди в очередной раз наступают на одни и те же грабли.
Релоканты — слово новое. Явление — старое как мир.
Теперь про то, почему «Дым» не понят и по сей день.
Первая причина — политическая, и мы её уже разобрали: роман не встаёт ни на одну сторону, а это читателями всех мастей трактуется как предательство.
Вторая причина — структурная. «Дым» — роман с очень странной архитектурой. Любовная линия и политическая существуют как бы в параллельных мирах — они пересекаются, но не сливаются. Литвинов страдает от Ирины — и одновременно Потугин ему объясняет устройство русской истории. Это неудобно читать. Это требует усилия — удерживать оба пласта разом.
Третья причина — в герое. Литвинов не харизматичен. Он честен — но это скучная честность, без блеска. Тургенев намеренно лишил его величественности — и потерял читательское сочувствие. Люди хотят сопереживать тем, кто хотя бы выглядит интереснее их. Литвинов не выглядит.
Четвёртая — и, быть может, самая глубокая — причина в том, что Тургенев написал роман о тщете. О том, что большинство усилий — политических, исторических, любовных — растворяются в воздухе. Что всё — дым. Это не нигилизм, упаси бог. Это — меланхолический реализм. Но принять его труднее, чем нигилизм: нигилизм хотя бы энергичен, он что-то разрушает, он в движении. Меланхолический реализм просто говорит: смотри. Просто смотри на то, что есть.
Это тяжело. Это неуютно. Это требует определённой зрелости — не возрастной, а душевной.
А ещё — и тут я скажу вещь, которую в академических работах говорить не принято, — «Дым» написан Тургеневым в момент личного кризиса. Он был влюблён в Виардо двадцать лет к тому моменту, как писал этот роман. Двадцать лет в роли того, кто любит больше, кто ждёт, кто живёт на чужой территории — буквально и метафорически. Двадцать лет дыма.
Ирина — это не просто тип «роковой женщины». Это очень личное. Тургенев знал, как это — быть Литвиновым. Знал изнутри. И поэтому написал его без снисхождения, без оправданий, без той ласковой авторской руки, которой обычно гладят читательского любимца.
Это — автобиографическая жёсткость. Редкая и ценная вещь.
Что в итоге?
«Дым» — роман, который Тургенев написал как взрослый человек, уставший от позиций и от тех, кто их занимает. Роман, в котором он позволил себе не сочувствовать никому из правых — потому что правых не было. Роман, в котором личная история и история политическая сходятся в одной точке: всё, за что держатся люди — убеждения, любовь, патриотизм, прогресс — всё это может оказаться дымом. Не обязательно окажется. Но — может.
И что с этим делать?
Литвинов, в отличие от Рудина и Базарова, знает ответ. Он не красивый ответ — но честный. Ехать домой. Работать. Жениться на Татьяне. Перестать ждать от себя грандиозности.
Это, говорю, требует больше мужества, чем любая героическая поза. И именно поэтому современники Тургенева этого не оценили. Они хотели героя. Они получили человека.
Разница, надо сказать, огромная.
И тем не менее — Тургенев написал этот роман. Не самый эффектный из своих романов. Не самый любимый читателями. Но, быть может, самый честный. Самый личный. Самый сегодняшний — потому что вопрос «что происходит с умными людьми, которые говорят о России из-за границы» не снят с повестки ни на один день.
Дым развеивается. А вопрос — остаётся.