Придя к власти в 1917 г., большевики были полны «самых добрых намерений».
В эйфории хотелось изменить всё: избавиться от язв капитализма, достичь социального равенства, покончить с милитаризмом и прочая, и прочая. Воздушные замки строились и в отношении международных, межгосударственных отношений.
В «благородном порыве» были обнародованы секретные договоры, получил практическое воплощение принцип права наций на самоопределение, провозглашалось стремление к миру без аннексий и контрибуций.
Однако уже первые месяцы нахождения у власти заставили взглянуть «правде в глаза»: мираж мировой революции развеивался как утренний туман, далеко не все даже в коммунистическом движении готовы были следовать примеру Октября.
Первый, кто сумел избавиться от химер, был В. Ленин. В дискуссии о "похабном" Брестском мире он сумел показать, что существует разница между идеологией, пропагандой и политикой, между партийной и государственной политикой.
Интервенция, советско-польская война, советско-финские конфликты — примеров было хоть отбавляй; они отрезвили, хоть и не всех, но многих в РКП(б) / ВКП(б). Потребовались ещё годы, чтобы освободиться от фантазий, да и то не полностью.
Многие из тех, кто называл себя в дальнейшем последователями и учениками Ленина, так и не сумели заложить теоретическую основу для международных отношений в расколотом по идеологическому признаку мире, запутавшись между классовой борьбой, мирным существованием и практикой межгосударственных отношений.
Ссылка Съезда народных депутатов на нарушение ленинских принципов внешней политики при заключении советско-германского договора о ненападении и секретного протокола к нему просто неуместна.
Напомним: в постановлении съезда (декабрь 1989 г.) говорилось, что секретный протокол стал «отходом от ленинских принципов советской внешней политики».
Тут стоит напомнить, что Советская Россия ещё при жизни и участии Ленина дала пример того, как внешняя политика «молодой республики рабочих и крестьян» взяла на вооружение методы классической дипломатии. Так что Сталин с Молотовым «не изобретали велосипед» в августе 1939 г. По существу, они следовали «заветам Ильича».
Советско-иранский договор от 26 февраля 1921 г. наглядно это подтверждает. Согласно статье 6 договора: «Стороны согласны в том, что в случае, если со стороны третьих стран будут иметь место попытки путём вооружённого вмешательства осуществлять на территории Персии захватную политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России, если при этом будет угрожать опасность границам Российской Социалистической Федеративной Советской Республики или союзных ей держав и если персидское правительство после предупреждения со стороны российского советского правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, российское советское правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы в интересах самообороны принять необходимые военные меры. По устранении данной опасности российское советское правительство обязуется немедленно вывести свои войска из пределов Персии».
Эта статья не оставляет и следа от первоначальных благих намерений большевиков, а сам договор можно назвать равноправным только в том смысле, что Тегеран согласился принять его условия.
В дальнейшем внешнеполитическая линия на создание «пояса безопасности» — дружественных или, на худой конец, невраждебных государств по периметру границ РСФСР / СССР — будет продолжена. Продолжена... пока не появится Горбачёв. Как его тут не вспомнить «добрым словом».
Договор же с Ираном «пригодился» в 1941 г. и сыграл свою положительную роль в Великой Отечественной войне. Достаточно упомянуть, что ввод войск СССР и Великобритании (август — сентябрь 1941 г.) предотвратил прогерманский переворот в стране и превратил Иран в самый надёжный маршрут поставок по ленд-лизу. Но это уже другая история.