Я закрутил последний шуруп в ступеньке, выпрямился. Тишина. Машин не слышно, дверь не хлопает, никто не орёт с порога: 'Шеф, ну чё, где улов?' Третьи выходные подряд. Суббота, десять утра, а над забором так и не показался Димка.
Я отряхнул куртку и пошёл в дом. Антонина сидела на веранде, уткнувшись в телефон. На экране – таблица расходов. Жена у меня терпеть не может эту бухгалтерию, но последние полгода что-то в неё втянулась.
– Слушай, – она подняла глаза. – Я тут прикинула. Когда Димка приезжал, мы на одни продукты за выходные по восемь с лишним тысяч тратили. Это без шампуров, углей и той коптильни, которую ты специально к его дню рождения покупал.
Я налил себе чаю и сел напротив. Сумма выходила неприятная. Я работал кладовщиком на оптовом складе стройматериалов, считать умел. Но одно дело – работа, другое – семейный кошелёк, куда я лишний раз не лез. Антонина вела хозяйство сама, и если уж она заговорила о деньгах – значит, реально припекло.
Димка, её младший брат, первый раз приехал к нам на дачу четыре года назад. Мы тогда только выплатили ипотеку за квартиру в спальнике и наконец занялись участком всерьёз. Дача – шесть соток в сорока километрах от города, старый щитовой домик, который мы потихоньку приводили в порядок. У Димки в тот момент всё было наперекосяк: развод, квартира осталась бывшей жене, он снимал комнату на другом конце города. Антонина предложила: 'Пусть ездит на воздух, чего он там один в четырёх стенах будет сидеть'. Я не спорил. Димка мне нравился. Невысокий, быстрый, вечно небритый, говорил громче, чем нужно, – заполнял собой любое пространство. С ним было весело. Знал кучу анекдотов, костёр разводил в любую погоду, за любой инструмент хватался с таким видом, будто всю жизнь прорабом работал. Хотя на самом деле сидел в транспортной компании, разруливал жалобы клиентов. Работа нервная, выматывающая, и выехать на природу ему было в самый раз.
Первые два лета он и правда приезжал со своим. Помню, выгрузил из машины два пакета с маринованным мясом, трёхлитровую банку компота от какой-то знакомой и коробку зелени с балкона.
'Шеф, принимай! Такой шашлык забацаем – закачаешься'.
Мы ржали. Антонина крутилась у стола, я разжигал мангал, всё было путём.
Когда именно всё изменилось, я не скажу. Это не в один момент случилось. Просто однажды, в начале третьего сезона, Димка приехал с пустыми руками. Ну, не совсем: плавки, полотенце, удочка. Мы пошутили, что теперь вся надежда на карася, но карась не клевал. Антонина сгоняла в сельский магазин, купила куриных окорочков, замариновали впопыхах. Димка нахваливал, говорил – на природе всё вкуснее. На следующий день поехали в супермаркет у трассы, брали мясо, овощи, воду, хлеб. На кассе я выложил три с половиной тысячи. Димка в этот момент разглядывал витрину с мангальными принадлежностями и выдал: 'О, глянь, решётки какие!' Решётки мы не купили, но неприятный осадок у меня остался. Тогда, наверное, в первый раз.
Следующие выходные он опять приехал налегке. Извинился: закрутился, мол, не успел заскочить на рынок. Антонина махнула рукой: 'Не бери в голову, у нас всё есть'. И правда – было всё. Потому что мы с ней в пятницу специально затарились. Я поехал за олифой и саморезами в строительный, а Тоня пошла в продуктовый и набрала на две семьи. Ну, формально на нашу, а по факту – с учётом Димкиных запросов.
Так и повелось. Пятница, вечер: мы с женой в магазине. Я беру всё для ремонта – у нас всегда что-то требовало замены, то угол на веранде, то ступенька.
Жду Антонину в машине, она катит тележку. В тележке – шейка, крылья, овощи, лаваш, соусы, картошка, масло, сыр, колбаса, яйца, хлеб, сок, вода. Суббота, десять утра: подъезжает Димка. Привозит отличное настроение, кепку с дурацким принтом и пару лещей, если заскочил на платную рыбалку. Лещи – святое. Демонстрирует с порога:
– На первое – уха!
Уху он варил сам, этого не отнять: чистил, разделывал, колдовал над бульоном. Антонина в это время резала овощи, готовила закуски, мариновала мясо на вечер. Я занимался мангалом, дровами, водой для душа. Вечером шашлык, разговоры за жизнь.
Воскресенье – завтрак, прогулка до озера, обед, сборы. Димка уезжает около пяти, оставляя гору посуды и 'спасибо, Тонюш, всё как в ресторане!'. Мы остаёмся вдвоём, выжатые. На кухне – немытые тарелки, в ведре – кости, упаковки, пакеты из-под сока.
Прошлым летом я как-то собрал все чеки за два гостевых уик-энда, сложил в коробку из-под саморезов, а в воскресенье сел и подсчитал. Почти восемь тысяч за одни выходные.
Я получал около шестидесяти пяти, Антонина в муниципальном саду – чуть больше сорока. Для нас это были серьёзные деньги. Умножил на четыре – вышло около тридцати тысяч в месяц. Как второй ипотечный платёж. Или цена нового холодильника. Или наш с Тоней отпуск, на который мы потихоньку откладывали.
Я показал расчёты Антонине. Она долго смотрела на мятые чеки, потом сказала то, что я и ожидал:
– Он же мой брат. Единственный.
– Я разве спорю? Пусть ездит. Но может, пополам? Или пусть берёт на себя что-то конкретное: уголь, напитки, мясо на один из дней.
Она задумалась. Я видел – ей самой неловко. Димка работал в транспортной, получал не меньше нашего, жил один и вполне мог бы скидываться. Но разговор о деньгах между ними, братом и сестрой, видимо, был под запретом. Родителей они потеряли рано, Димку растила бабушка, и Антонина, как старшая, вечно чувствовала себя немного обязанной.
– Давай я с ним поговорю, – предложил я. – По-мужски, без претензий. Просто скажу: давай заранее список составим, что нужно на выходные, и разделим.
Антонина поморщилась. Она знала своего брата. Димка обидчивый, хоть и не показывал вида. С ним требовалось осторожно – любое лишнее слово он воспринимал как покушение на свою свободу. Но и молчать дальше было нельзя. Бюджет трещал, и во мне копилась даже не обида за деньги, а какое-то другое чувство: будто нас потихоньку используют. Не со зла, а как должное.
Я позвонил Димке во вторник. Сказал, хочу обсудить кое-что по дачным выходным. Он предложил заехать – снимал квартиру в панельной девятиэтажке на другом конце города. Я приехал после смены, в рабочей одежде, только руки отмыл. Поднялся пешком на пятый этаж. Димка открыл – в домашних штанах и футболке. Я разулся в крохотной прихожей.
Квартирка была маленькая, холостяцкая. На кухне – микроволновка и ноутбук с открытой таблицей. Димка разбирал очередную претензию, на экране виднелись фото помятых коробок.
– Сейчас, шеф, секунду, – он свернул окно. – Чай будешь? Зелёный с жасмином.
Сели на кухне. Я решил не тянуть:
– Слушай, Дим. Дача для нас – не просто хобби, мы в неё вкладываемся, ремонт, участок. И продукты каждую неделю закупаем. Ты приезжаешь – мы рады. Но давай перед следующими выходными спишемся, составим список и поделим расходы. Ты возьмёшь часть на себя. Так будет честно, как считаешь?
Димка сначала улыбнулся, потом улыбка медленно сползла. Он глотнул чаю, поставил кружку.
– Поделим… – повторил он. – А раньше, значит, не делили?
– Раньше, Дим, получалось так, что мы с Тоней всё покупали, а ты отдыхал. Раз-два – нормально, но это стало системой. Мы не миллионеры. Кредит за машину, на отпуск копим. Я подсчитал – за прошлый месяц на твои приезды ушло около тридцати тысяч.
Он отодвинул кружку и посмотрел на меня странно – не зло, а как-то недоверчиво.
– Ты подсчитал? Сидел и считал за мной деньги?
– Дим, я кладовщик, у меня привычка всё считать, – попытался я свести в шутку. – Я не за тобой считал, а семейный бюджет.
Он встал, подошёл к окну, уставился во двор.
– А я-то думал, вы мне рады, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – Что я приезжаю как родной человек, а не как нахлебник. Я думал, семья – это когда не считаются. Я к вам с душой, а вы с калькулятором.
– Дим, никто не говорит, что мы тебе не рады. Речь о том, чтобы расходы были общими. Ты получаешь не меньше меня. Разве несправедливо – скидываться поровну?
Он резко повернулся.
– Я, между прочим, всегда рыбу привожу! И помогаю – кто тебе забор подпирал в прошлый раз? Кто крыльцо перестилал?
– Помощь твою никто не забывает. Но рыба и пара часов работы не стоят тридцати тысяч. Сам посуди.
Зря я так сказал. Он дёрнулся, в глазах мелькнула такая обида, что мне стало не по себе. Я вдруг увидел не потребителя, а младшего брата моей жены, одинокого мужика, который после развода так толком и не пришёл в себя. Он ехал к нам за теплом, за общим столом, за чувством, что он свой. А я со своими чеками влез в этот его последний уютный угол.
– Ладно, – сказал он глухо. – Я понял. Спасибо за прямоту.
– Дим, давай просто составим список, и всё.
– Я сказал: я понял. Ничего не надо делить. Я просто перестану вас напрягать.
Я попытался ещё что-то сказать, но он уже вышел в коридор и взялся за ручку двери. Пришлось уйти. На лестнице пахло сыростью, в пролёте гудел лифт, а я стоял и понимал: поговорили скверно. Не так надо было. Не с цифр начинать. Но что уж теперь.
Дома Антонина ждала с ужином. Я рассказал всё как есть. Она выслушала и сказала: 'Он отойдёт. Он всегда отходит'. Мы легли спать с надеждой, что к следующим выходным Димка остынет. Но пятница прошла без звонка. Суббота – без стука калитки. И вот теперь третьи выходные подряд – ни звука.
В субботу мы сели обедать вдвоём. Антонина сварила уху из замороженной горбуши – той, что лежала на экстренный случай. Уха была жидкая, без той наваристости, которую дают свежие лещи. Ели молча. Воскресенье тянулось бесконечно. Я доделал крыльцо – ту самую ступеньку, что скрипела с прошлого года. Антонина пересадила многолетники и прополола клубнику. Димка не приехал. Не позвонил. Даже в семейный чат ничего не написал, хотя раньше мы каждую пятницу обсуждали там планы.
Вечером в воскресенье я заварил чай и вышел на веранду. Антонина сидела в плетёном кресле и смотрела на озеро. Солнце садилось за сосны, вода стала серой с розовым отливом. Я присел рядом.
– Знаешь, что самое паршивое? – спросил я.
– Что мы его обидели, – ответила она тихо.
– Нет. Самое паршивое – что мне легко. Мы купили продуктов на три тысячи, поели спокойно. Никто не носился вокруг мангала с обеда до ночи. Я выспался впервые за месяц. И мне стыдно, что мне хорошо.
Антонина повернулась ко мне. В сумерках лицо у неё было уставшее.
– Я тоже это чувствую, – сказала она. – И мне тоже стыдно. Вроде бы подумаешь – продукты. Но почему он ни разу не спросил, надо ли что-то купить? Почему считал, что так и должно быть? Я его люблю, он мой брат, но кормить взрослого работающего мужика каждые выходные только потому, что он привык, – это уже слишком.
Мы долго сидели молча. Потом я сказал то, что давно вертелось на языке:
– Наверное, я не так с ним поговорил. Надо было не про деньги, а про то, что мы просто устаём. Что два дня готовки – это не отдых для тебя. Что я хочу хоть раз в месяц посидеть с книгой, а не махать топором ради всей компании.
– Ты ему это скажешь? – спросила она.
– Если захочет слушать.
Прошло ещё две недели. Стояла жара, озеро прогрелось до двадцати пяти, и мы с Антониной впервые за много лет поехали купаться вдвоём. Я лежал на старом надувном матрасе, смотрел в небо и думал, как странно всё вышло. Хотели как лучше: сохранить отношения, не выглядеть скрягами, не разрушить дачную идиллию. А разрушили. Или, может, не мы разрушили, а сама схема, при которой один привык брать, а другой – отдавать, и никто не замечал, что чаша весов давно перевесила.
В середине августа, вечером в пятницу, мы с Антониной снова закупались в том самом супермаркете у трассы. Я катил тележку с набором для ремонта летнего душа, она клала продукты на двоих: курицу, зелень, хлеб, сыр. В очереди на кассу я заметил знакомую спину. Димка стоял в соседнем ряду и выкладывал на ленту упаковку сосисок, батон, кетчуп и дешёвый чай в пакетиках. Выглядел он осунувшимся, каким-то потерянным. Я хотел окликнуть, но он расплатился и быстро вышел, нас не заметив.
Мы загрузили пакеты в машину, и я вдруг понял, что не могу это так оставить. Попросил Антонину подождать, догнал Димку на парковке и тронул за плечо. Он обернулся. В глазах – не злость, а смесь настороженности и надежды.
– Дим, приезжай завтра. Без списков. Просто приезжай.
Он помолчал, переложил пакет из руки в руку.
– А смысл? Чтобы я опять чувствовал себя должником?
– Чтобы мы перестали чувствовать себя виноватыми. Приезжай. У нас доски с прошлого раза остались. Крыльцо я доделал, но калитка до сих пор скрипит. И рыбы свежей нет.
Он усмехнулся уголком рта.
– Рыбу, может, и добуду. А с продуктами – извини, не успеваю. Я сейчас на мели: штраф пришёл, да и за квартиру плату подняли.
– Значит, так тому и быть. Приезжай с рыбой. А продукты – как получится.
Он ничего не ответил. Но в субботу утром я услышал за забором знакомый звук мотора. Антонина вышла на крыльцо, прищурилась. Димка вылез из машины и достал с заднего сиденья пакет.
– Четыре леща, – объявил он с порога. – Будем уху варить.
И пока он шёл к калитке, я заметил, что во втором пакете лежали копчёные куриные крылья из супермаркета. Недорого, но впервые за долгое время – не с пустыми руками.
И вот я думаю: а что бы вы сделали на моём месте – махнули рукой на расходы, лишь бы сохранить тепло, или с самого начала жёстко договорились бы о доле, даже с риском разругаться?