– Вы Татьяна Сергеевна Ковалёва? – спросил он, увязая ботинками в грязи.
– Ну, – ответила она, не двигаясь с места.
– Мне нужно укрытие. Сказали, что к вам можно обратиться.
Татьяна молчала. Она не знала, что на это сказать. Видимо, он её с кем-то спутал.
– Вам же дом надо восстановить, мне сказали? Так вот – я могу.
Дом сгорел в ночь на Николу Зимнего. Татьяна стояла тогда босиком на снегу, в ватнике поверх ночной рубашки, и смотрела, как рушатся стропила. Ступни уже ничего не чувствовали – ни холода, ни ожогов от разлетавшихся искр. Сгорело всё: фотографии покойной матери, тёплая шаль, которую бабка вязала ещё до войны, зимние сапоги, запас круп на зиму, только паспорт она успела сунуть за пазуху, а больше ничего не спасла.
Собаки выли в вольерах – боялись огня. Татьяна отперла их, и лайки заметались по двору, не понимая, куда бежать. Она села на перевёрнутые сани и просидела так до рассвета, пока не приехала из райцентра пожарная машина. Толку от той машины уже не было: от дома остались одни дымящиеся головешки.
До весны она жила в бытовке – в вагончике с одним окном, печкой-буржуйкой и запахом машинного масла, который не выветривался, сколько ни мой и ни проветривай. Спала на раскладушке, умывалась из рукомойника, ела из алюминиевой миски.
Денег не было. На егерском кордоне платили копейки, а на попечении у неё ещё были собаки и приют, куда она подбирала покалеченных зверей и птиц: то лису с перебитой лапой, то ястреба, который не мог больше летать. Помогали добрые люди, без них Татьяна бы не справилась, но этих денег было мало. Снег сходил с пожарища, и надо было строить новый дом, но на что?
Когда возле бытовки остановился уазик, Татьяна сначала подумала, что это комиссия какая-то. Или налоговая. Или ещё какая-нибудь беда, потому что добрых вестей она уже не ждала. Но мужик, который вышел из уазика, не был похож на чиновника. Чиновники одевались попроще – в китайские пуховики и шапки-ушанки. Этот же был в пальто. В длинном, бежевом, совершенно не приспособленном для алтайской весны, когда снег тает и всё вокруг превращается в месиво. На ногах – кожаные ботинки, скользкие, на тонкой подошве. В руках – кейс, как у врача.
Татьяна осмотрела его бежевое пальто и кожаные ботиночки, усмехнулась.
– Ты, что ли, строить будешь?
Она ждала, что мужчина рассердится, что она не верит в его способность построить дом, или примется убеждать её, но он развёл руками и сказал:
– Да где мне. Но если вы меня укроете на пару месяцев, я дам денег на дом.
Татьяна прищурилась.
– Раз у вас так много денег, что же вы в другом месте не укроетесь?
– Зачем, если я и здесь могу? Бабушка моя из этих мест, вот я сюда и приехал.
Бабушка, значит…
– И чего же ты такого натворил, что тебе скрываться надо? Убил кого, обворовал? Или от жены прячешься?
Мужчина грустно улыбнулся.
– Да ничего такого я не сделал. Увидел случайно то, что меня не касалось. Теперь боюсь, что убрать меня могут, понимаете?
Что же, Татьяна понимала – отца она своего потеряла именно так, давно ещё, в девяностые.
– И чего ты хочешь? Жить здесь?
– Да. Деньги могу сразу отдать, если не веришь.
Татьяна снова прищурилась, уставилась на него насмешливым взглядом.
– И где жить? У меня только бытовка да баня.
– Ну, баня мне подойдёт.
Сложно было поверить, что такой городской хлыщ сможет жить в бане. Но Татьяна решила, что негоже от помощи отказываться, если судьба сама её тебе посылает.
– Давай свои деньги, – сказала она. – И баня твоя.
Развернулась и пошла в бытовку. А он остался стоять посреди двора, растерянный, как птенец, выпавший из гнезда. Лайки обнюхивали его пальто и рычали.
Звали его Максим. Был он владельцем какой-то компьютерной фирмы, которая делала то ли искусственный интеллект, то ли ещё какую-то ерунду, в которой Татьяна не разбиралась и не хотела разбираться.
Первая неделя была кромешным адом. Не для неё – для него. Татьяна думала, что для него главной проблемой будет отсутствие горячей воды и нормального туалета, но для Максима главной проблемой оказалось отсутствие вайфая. Не было даже нормальной розетки, только электрогенератор. Телефон ловил сеть в одной точке, и то если встать на цыпочки и вытянуть руку на восток. Максим выходил туда каждые два часа, стоял в своём кашемировом пальто, ругался шёпотом и возвращался злой, мокрый и замёрзший.
Он не знал, как топить печь. Татьяна показала ему один раз, как закладывать дрова, как поддувать. Он кивал, а через полчаса баня наполнялась дымом, и Татьяна, матерясь сквозь зубы, снова всё переделывала.
Он не знал, как носить воду из колодца. Думал, что это просто – ведро и верёвка. Но ведро переворачивалось, верёвка выскальзывала из рук, и однажды он уронил ведро в колодец, и Татьяна потом доставала его багром.
– Беспомощный ты, как младенец, – сказала она в сердцах. – И за что тебе только деньги платят?
– За то, что я думаю быстрее других, – огрызнулся он, потирая сорванную спину.
– Думает он. Думаньем сыт не будешь.
Он обижался, уходил ловить сеть и ругаться шёпотом.
Однажды Татьяна ушла с утра проверять дальние ловушки – у неё были разложены фотоловушки на рысьем маршруте. Вернулась затемно, мокрая, потому что провалилась под наст на ручье. Максим сидел в бытовке. В печке гудело. На столе стояла кастрюля.
– Вы… ты есть хочешь? – спросил он неуверенно. – Я тут сварил. Гречка с тушёнкой.
Она посмотрела на кастрюлю, на его красные, обожжённые паром руки, на дыру в свитере, которую он умудрился прожечь об печку, и вдруг почувствовала, как что-то тёплое разливается внутри. Не от печки, нет.
– Сам? – спросила она.
– Сам.
– И печку сам?
– Сам. Только заслонку не закрывал. Ты говорила – угореть можно.
Она села за стол, взяла ложку. Гречка была пересолена, тушёнка плавала жирными комками, но впервые за много лет кто-то приготовил еду для неё.
– Ничего, – сказала она. – Жить будешь.
И он улыбнулся. Впервые за всё время – не криво, не сквозь зубы, а по-настоящему. У него оказалась хорошая улыбка, открытая, мальчишеская, совсем не подходящая к его костюмному лицу.
Они начали разговаривать. Сначала – по вечерам, когда темнело и делать было нечего. Потом – всё чаще. Татьяна рассказывала про лес, про зверей, про то, как понимать следы на снегу и голоса птиц. Он слушал, как ребёнок слушает сказку – открыв рот. Оказывается, он никогда не видел живого лося. И не знал, что рысь не нападает на человека. И что лисы пахнут фиалками, если подойти близко. Она водила его в лес, показывала. Он смотрел, запоминал, задавал глупые вопросы. Один раз спросил, можно ли погладить барсука. Она долго смеялась, а потом сказала: «Можно. Только без пальцев останешься».
Он рассказывал про Москву, про фирму, про код, про стартапы и биржи. Она не понимала почти ничего, но слушала его голос, и ей было покойно. Как будто радио включили. Иногда он говорил с кем-то по телефону и ругался на весь двор. Она думала: «Важный как глухарь на току». И улыбалась.
Она заболела в мае, когда снег уже сошёл, но по ночам ещё подмораживало. Провалилась в ледяную воду – спасала глупого щенка, который увязался за ней на маршрут. До бытовки доползла сама, но к вечеру слегла с температурой под сорок.
Максим метался по бытовке, как пойманный зверь. Он вспомнил всё, чему она его учила. Затопил печь – с первого раза, без дыма. Согрел воды. Нашёл в аптечке сушёный чабрец, заварил. Нашёл малиновое варенье в погребе. Сел рядом с раскладушкой на пол и держал её за руку.
– Таня, – говорил он. – Таня, ты слышишь?
Она не отвечала. Ей снились рыси на снегу и мама в старой шали. Иногда сквозь сон пробивался его голос – звал, просил не уходить, и тогда она возвращалась обратно в жар, в запах чабреца и малины. Кто-то держал её за руку и не отпускал.
Он просидел так двое суток. Не спал почти. Менял мокрые полотенца на лбу, поил с ложки, топил печь, кормил собак. Когда она очнулась на третье утро – слабая, с пересохшими губами, – он спал на стуле рядом, в нелепой позе, свесив голову на грудь. В том самом бежевом пальто, которое он накинул поверх свитера, потому что в бытовке было всё-таки холодно. Она смотрела на него и думала: «Вот дурак. В пальто спит». И от этой мысли, от этого «дурак» – не злого, а жалеющего – ей вдруг стало легче.
Татьяна ждала, когда же дела московского гостя решатся. И дождалась: однажды он особенно долго говорил по телефону, пришёл понурый и сказал:
– Ну, всё, суд прошёл, теперь уж меня никто не тронет. Можно и возвращаться.
– И чего же ты смурной такой? – спросила Татьяна.
Он не ответил, отвёл глаза. Помолчал и сказал:
– Хочешь со мной поехать? В Москву. Квартира большая, места хватит.
– У меня лайки, – сказала она спокойно. – И ястреб. И лиса. Их в Москву не повезёшь.
– А если бы не было животных?
– Тогда бы и меня не было. Я без них не могу. Как ты без своего интернета.
Она подошла к нему, поправила зачем-то воротник пальто – будто он был её сыном или мужем.
– Езжай, Максим. Здоровья тебе.
Он сел в свой уазик, который прятал за баней. Собаки залаяли. Завёлся мотор, и машина выехала на разбитую дорогу.
Татьяна вернулась в бытовку, села на раскладушку и увидела его свитер с прожжённой дырой, пахнущий им – дымом, лесом, дорогим одеколоном. Забыл. Она поднесла свитер к лицу и заплакала. Впервые после пожара. И уснула с этим свитером в руках.
Через три дня, когда она утром вышла кормить свою живность, увидела его у ворот. В том же пальто, с тем же кейсом.
– Ты что тут делаешь? – спросила она.
– Я подумал, – сказал он, – что интернет можно провести. Через спутник. Я узнавал.
– Зачем?
– Не знаю. Не могу я от тебя уехать. Можно, я останусь?
Она молчала. Ястреб кричал в загоне. Собаки вились у ног. Где-то далеко стучал дятел. Пахло талой водой, мокрой землёй. Мир вокруг был огромный и живой.
– Баню истопи, – сказала она наконец. – А там уже поговорим.
Он пошёл топить баню. И сделал это с первого раза, без дыма, правильно. Потому что научился. Потому что ради неё можно было научиться чему угодно.