Я отодвинула банку с краской и взяла телефон. Пятница, восьмое июня, на календаре над столом уже обведено число – девятое июня. Девятого, как всегда, брат привезёт детей на всё лето. Шестой год подряд.
Напротив меня стояла стремянка, которую я наконец-то купила. Не просто купила – разложила, поднялась на верхнюю ступеньку и проверила, достаю ли до угла. Доставала. В коридоре лежали три банки акриловой краски, валик на длинной ручке и малярный скотч. Я собиралась перекрасить стены в гостиной. Впервые за восемь лет собиралась.
Восемь лет назад я купила этот дом. Небольшой, но настоящий – с печкой, с верандой, с чердаком, куда можно забраться по приставной лестнице. Две спальни наверху, одна внизу. Мне тогда было сорок два, я только развелась и точно знала, что хочу жить одна.
Не в квартире, а на земле. Чтобы яблони, чтобы малина вдоль забора, чтобы в мае – ландыши у крыльца, а в сентябре – антоновка на компот. Я работала бухгалтером в районном отделении связи, могла вести расчёты удалённо, и в деревню перебралась спокойно – интернет провели, маршрутка ходила четыре раза в день.
В первое лето брат позвонил в конце мая.
– Слушай, Оль, такое дело. Мы с Татьяной путёвку взяли, в пансионат, на две недели. А детей не с кем оставить. Можно к тебе?
Детей у него было двое: Катя и Миша. Кате тогда исполнилось семь, Мише – пять. Я согласилась сразу – две недели, подумаешь. Сварила варенье, испекла пирог, надула матрас, чтобы купаться в речке. Две недели превратились в три – брат позвонил из пансионата и сказал, что продлили, очень уж хорошо, а детям у меня нравится, Катя вон по телефону говорит – не хочет уезжать.
На следующий год они приехали в начале июня и уехали тридцатого августа. Я даже не спрашивала, планирует ли брат что-то другое. Просто знала: привезут – забирай.
На третий год я поймала себя на том, что считаю дни до первого сентября. На четвёртый – перестала заводить будильник на шесть утра, всё равно Катя с Мишей просыпались в половине седьмого и начинали носиться по дому. На пятый год я заметила, что не могу вспомнить, когда в последний раз читала книгу дольше десяти минут подряд.
А в этом году – шестом – я вдруг подумала: у меня есть дом, мне сорок восемь лет, я хочу перекрасить стены. Я ХОЧУ ПЕРЕКРАСИТЬ СТЕНЫ. И я купила краску.
Телефон в руке нагрелся. Я нашла в списке контактов брата и нажала вызов.
– Оль, привет! – голос у него был бодрый, где-то на фоне гудели машины. – А я как раз собирался звонить. Девятого, как обычно? Мы билеты уже смотрели, Татьяна говорит – давай на поезд, спокойнее.
– Серёж, – сказала я. – Погоди. Давай обсудим.
– Чего обсуждать? Всё же как всегда.
– Я их возьму на август. А остальное время – сами.
Брат молчал. Не как при обрыве связи, а по-другому – когда человек просто не знает, что сказать, потому что не ожидал.
– В каком смысле 'на август'? – переспросил он наконец. – А июнь? А июль?
– А июнь и июль – сами.
– Оль, ты чего? У нас путёвка на июль, мы в прошлом году ещё купили, по акции. Ты же знаешь.
Я знала. Каждый год они покупали путёвку на июль, и каждый год дети жили у меня. Сначала две недели, потом три, потом весь июнь и август заодно, потому что 'детям нравится', 'свежий воздух' и 'у тебя же дом большой'.
– Серёж, – я села на нижнюю ступеньку стремянки. – У меня дом большой, да. Но я шестое лето подряд не принадлежу себе. Понимаешь?
– Ты же их любишь, – сказал брат. – Катя с Мишей тебя обожают. Что случилось-то?
– Ничего не случилось. Я просто хочу покрасить стены в гостиной.
– Что?
– Стены. В гостиной. Я купила краску.
Он замолчал опять. Я представила, как он стоит где-то на улице, прижимая телефон плечом к уху, и пытается совместить в голове два факта: его сестра говорит про какую-то краску и при этом не хочет брать племянников на целое лето.
– Оль, ты серьёзно? Из-за стен?
– Нет, не из-за стен. Из-за того, что я устала.
– Так устают все. Мы с Татьяной тоже устаём. Нам тоже нужно отдыхать. Мы работаем, между прочим.
Это был его коронный аргумент. Он и Татьяна работали на производстве пластиковых окон – он менеджером по закупкам, она в отделе сбыта. В городе, в офисе, с восьми до пяти. Уставали, спору нет. И раз в год им требовалась передышка. А у меня 'дом большой', я бухгалтер на удалёнке, 'сидишь в тишине целый день' – так он однажды сформулировал. Что мне стоит принять двоих детей? Я же всё равно дома.
– Серёж, – я постаралась говорить ровно, – я работаю. Я не 'сижу в тишине'. Я веду отчётность трёх организаций. У меня квартальные отчёты, годовые балансы, налоговые декларации. Да, я на удалёнке. Но это не значит, что я могу одновременно варить компот, смотреть за детьми и сверять проводки. В прошлом июле я сдавала полугодовой отчёт с Катей, которая хотела играть в настольную игру, и Мишей, который застрял на яблоне. Застрял, Серёж. Он залез и не мог слезть. Я бегала от ноутбука к яблоне с мобильником в руке, а в наушниках у меня сидел начальник планового отдела.
– Ну не драма, – сказал брат. – Слез же.
– Слез. Но отчёт я сдала с опозданием. И мне выписали штраф.
– Так ты скажи, мы бы оплатили.
– Дело не в деньгах.
– А в чём? В стенах?
Я вздохнула. Разговор шёл по кругу. Он не слышал меня. Он слышал только то, что хотел услышать: сестра по какой-то непонятной причине отказывается делать то, что делала пять лет безотказно. А раз причина непонятна – значит, её нет.
– Серёж, я предлагаю конкретно. Я беру Катю и Мишу на август. Тридцать один день. Я с ними позанимаюсь, покормлю, свожу на речку, сделаю с ними уроки перед школой – всё как обычно. Но июнь и июль – ваши. Наймите няню, отправьте в лагерь, договоритесь с родителями Татьяны – что угодно. Шесть лет вы знали, что есть я. Теперь узнайте, что есть и другие варианты.
– Родители Татьяны на даче, – сказал он. – У них шесть соток, там даже спать негде.
– Значит, лагерь.
– Лагерь дорогой.
– Два месяца у меня – это не дорогой?
Он опять замолчал. Я понимала, что он сейчас чувствует. Не злость даже – растерянность. Пять лет у него была отлаженная система: июнь-июль – к тёте Оле в деревню, они с женой отдыхают, в августе забирают детей, неделю-две вместе где-нибудь на море или просто дома, и первого сентября – в школу. Система работала без сбоев. Поезд Москва – райцентр ходил по расписанию, я встречала на платформе с машиной, дети махали из окна вагона, Катя кричала: 'Тётя Оля!', Миша тащил рюкзак с планшетом и конструктором, я везла их в дом, где уже стояла клубника и остывал пирог. Идеальная картинка. Бесплатная, удобная, надёжная.
А теперь я эту картинку сломала.
– Оль, – сказал брат, и голос у него изменился. Стал тише, глуше. – Ты это серьёзно? Или у тебя что-то случилось? Может, тебе помощь нужна?
– Серёж, у меня всё в порядке. Я просто хочу провести лето так, как хочу я. Понимаешь?
– Ну да, – сказал он. – Понимаю.
Но по голосу было слышно – не понимает. И не хочет понимать.
Я отключилась, положила телефон на подоконник и пошла открывать банку с краской.
Через три дня позвонила Татьяна. Я как раз заклеивала малярным скотчем плинтус в гостиной.
– Оль, привет. Как дела?
– Нормально. Крашу стены.
– Серёжа сказал, что ты не хочешь брать детей на июнь и июль.
Я выпрямилась, прижала плечом телефон к уху и оторвала кусок скотча.
– Тань, я не отказываюсь совсем. Я беру их на август.
– Но мы же всегда договаривались на всё лето. Ты же сама говорила – дом пустой, тебе веселее с ними.
– Тань, я не говорила 'дом пустой'. Я говорила 'дом большой'. Это разные вещи.
– Ну какая разница? Суть-то одна – у тебя есть куда их положить. А у нас с Серёжей двухкомнатная, ты же знаешь. Катя с Мишей в одной комнате, скандалят постоянно. Им на воздух надо. У тебя вон яблони, малина.
– Тань, – я перестала отрывать скотч. – Ты слышишь, что я говорю? Я не отказываюсь. Я беру их на август. Но три месяца – это всё моё лето. У меня тоже есть планы.
– Какие планы? – спросила она.
И вот тут я поняла, что именно задевает меня больше всего. Не то, что они пользовались мной пять лет. Не то, что не платили ни копейки за еду и коммуналку. А то, что моя жизнь в их представлении была пустым местом. Ну какие у меня могут быть планы? Я же одна. Работа на удалёнке. Дом в деревне. Что мне делать-то ещё, кроме как с чужими детьми сидеть?
– Тань, я хочу перекрасить стены. Разобрать чердак. Поменять забор. Съездить в город на курсы повышения квалификации – меня налоговое законодательство за последние два года изменилось так, что я уже не всё понимаю. Я хочу по вечерам сидеть на веранде и читать. Просто читать, Тань. Не прерываясь каждые пять минут на 'тётя Оля, а можно мороженого' и 'тётя Оля, а Миша меня дразнит'.
Она вздохнула. Трубка замолчала на несколько секунд.
– Знаешь, – сказала она наконец, – Серёжа очень расстроился. Он считает, что ты отрываешься от семьи.
– От семьи? – я не поверила своим ушам. – Тань, я – это тоже семья. Я – сестра твоего мужа. Я не нанятый персонал.
– Ну зачем ты так? Никто тебя персоналом не считает.
– А как считается? Пять лет я беру детей на целое лето. Пять лет вы отдыхаете. Пять лет я не спрашиваю, почему вы не можете найти другой вариант. И когда я прошу сократить до одного месяца – я 'отрываюсь от семьи'?
– Оль, ты не понимаешь. У нас действительно сложная ситуация. Путёвка куплена. Нам не с кем оставить.
– Это не моя задача – решать, с кем вам оставить детей. Это ваша задача. Вы родители.
Татьяна ещё помолчала, потом сказала сухо:
– Ладно. Мы поняли. Будем думать.
И положила трубку.
Следующую неделю я провела в тишине. Красила стены в гостиной – два слоя, цвет 'тёплый миндаль'. Отодвигала мебель, закрывала окна плёнкой, мыла кисти в ведре. Вечерами садилась на веранду с книгой – той самой, что купила год назад и не открыла ни разу, потому что с июня по август у меня на коленях постоянно сидел кто-то из племянников.
Мне было не по себе. Я чувствовала вину. Не потому, что сделала что-то плохое, а потому, что слишком долго делала всё правильно. Слишком долго была удобной. А когда перестала – оказалось, что удобной меня и любили.
Но я держалась. Потому что помнила прошлогодний август.
Дети уехали двадцать девятого. Тридцатого я проснулась в девять утра – впервые за три месяца без детского топота над головой. Полежала, глядя в потолок. Встала. Сварила кофе. Вышла на веранду. И вдруг поняла, что могу сидеть там хоть до обеда. Никто не попросит завтрак, никто не закричит 'тётя Оля, я упал', никто не включит мультики на полную громкость.
Я сидела час. Потом ещё час. К одиннадцати я начала плакать – просто так, без причины. От усталости, которая накопилась за три месяца и накрыла меня только сейчас, когда дети уехали. Я плакала и думала: 'У меня есть целых девять месяцев до следующего лета. Всего девять месяцев'.
На следующий год мне стукнет сорок девять. А потом пятьдесят. А потом ещё. И я не хочу ждать, когда дети вырастут и перестанут приезжать, чтобы наконец-то пожить для себя. Я хочу сейчас.
Брат не звонил одиннадцать дней. Я знала, что он ждёт. Ждёт, что я одумаюсь, позвоню и скажу: 'Ладно, везите, как обычно'. Так было в прошлом году, когда я попыталась заикнуться, что хорошо бы им приехать за детьми пораньше – он тогда обиделся на три дня, а потом позвонил как ни в чём не бывало, и я сдалась.
В этот раз я не сдавалась.
На двенадцатый день телефон зазвонил. Высветилось: 'Серёжа'.
– Привет, – сказал он. Голос был ровный, не злой, но и не тёплый. – Мы нашли лагерь.
– Хороший? – спросила я.
– Нормальный. В соседней области, три часа на электричке. Смена двадцать один день. Дороговато, но Татьянины родители помогли деньгами.
– Я рада.
– Мы приедем с детьми по выходным. К тебе. Если ты не против.
Я улыбнулась.
– Приезжайте. Я пирог испеку.
– С яблоками?
– С яблоками.
Он помолчал и вдруг сказал совсем другим голосом:
– Оль, я правда не понимал. Честно. Я думал – тебе нравится. Ты же всегда улыбалась, когда мы привозили. Катя с Мишей тебя любят. Я думал, ты счастлива.
– Серёж, – сказала я. – Я люблю твоих детей. Очень. Но любить племянников и быть бесплатным лагерем – не одно и то же.
– Я теперь понял, – сказал он тихо. – Наверное, только сейчас. Когда пришлось искать варианты и объяснять, что к тёте Оле больше на три месяца нельзя. Катя заплакала. Спрашивала, почему нельзя. А я не знал, что ответить. Не мог же я сказать: 'Потому что тётя устала'. Мне стыдно стало, Оль.
Я молчала. Потому что сказать тут было нечего. Он сам всё сказал.
– Ладно, – он кашлянул. – Значит, в августе привезём?
– В августе. Двадцать три дня до школы, как обычно. Я их подготовлю, не переживай. Учебники купим, список литературы пройдём.
– Спасибо.
Он отключился. Я положила телефон на подоконник и посмотрела на гостиную. Стены были готовы – ровные, матовые, цвета тёплого миндаля. Мебель я ещё не вернула на место, но уже видела, как тут будет уютно. На полу лежала стопка книг – тех, что я планировала прочитать за лето. Окно выходило на яблони, и ветка с мелкими зелёными плодами упиралась прямо в стекло.
Я налила себе чаю, села на подоконник и впервые за долгое время подумала о лете без тяжести в груди.
Двадцать третьего июня дети заезжали в лагерь. Татьяна прислала фотографию: Катя и Миша с рюкзаками, на фоне автобуса, оба улыбаются. 'Всё хорошо, – написала она. – Позвонят тебе вечером'.
Позвонили. Сначала Катя – рассказала про соседку по комнате, про бассейн и про то, что на завтрак давали блинчики с джемом. Потом Миша – у него пропала зубная щётка, и он спрашивал, можно ли чистить зубы без щётки. Я посоветовала сходить к вожатой. Он сказал 'ага' и убежал.
В первую субботу июля они приехали. Серёжа с Татьяной на своей машине, дети на заднем сиденье – загорелые, громкие, перебивающие друг друга. Катя бросилась обниматься первой, Миша за ней. Я стояла на крыльце и чувствовала, как внутри разливается тепло – то самое, которого мне не хватало все эти дни. Я любила их. Правда любила. Просто теперь эта любовь не была смешана с усталостью.
Я испекла пирог с яблоками. Прошлогодними – из морозилки, антоновка отлично лежит, если нарезать дольками. Мы сидели на веранде вчетвером, Серёжа рассказывал про работу, Татьяна – про лагерные новости, дети убежали в малинник и вернулись с фиолетовыми пальцами.
– Оль, – сказал брат, когда Татьяна пошла мыть посуду. – Я хотел спросить.
– Спрашивай.
– Почему ты раньше не сказала? Пять лет же.
Я задумалась. Действительно – почему? Почему я молчала, когда на третье лето поняла, что устала? Почему на четвёртое не заикнулась? Почему на пятое дала задний ход?
– Боялась, – сказала я честно. – Боялась, что ты обидишься. Что подумаешь, будто я их не люблю. Что скажешь – 'ты отрываешься от семьи'.
Он поморщился.
– Я это сказал, да. Был неправ.
– Не говори так. Просто привык. Вы оба привыкли, что есть я – и можно не думать. Так удобно, Серёж. Я понимаю. Я сама вас к этому приучила.
– Нет, – он покачал головой. – Ты нас не приучала. Мы сами. Просто когда что-то работает пять лет подряд, перестаёшь задавать вопросы. Это как с горячей водой в кране – поворачиваешь и знаешь, что польётся. Мы поворачивали, а ты текла. Прости.
Я посмотрела на него. Он сидел на стуле. Мой старший брат. Ему пятьдесят два. Когда-то он учил меня кататься на велосипеде, а потом таскал за косы и дразнил 'Олька-бухгалтерша'. Я любила его. И злилась на него. И то и другое было правдой одновременно.
– Серёж, – сказала я. – Я не перестала их любить. И тебя тоже. Просто я поняла, что если не остановлюсь сейчас, то через пару лет просто возненавижу лето. И вас. И себя. Я не хотела этого допустить.
– А сейчас? – спросил он.
– А сейчас я жду август. Честно жду. Потому что месяц – это радость. А три месяца – это уже слишком тяжело. Разницу чувствуешь?
Он кивнул и взял с тарелки кусок пирога.
Вечером они уехали. Дети обнимались на прощанье, Катя шепнула мне на ухо: 'Тётя Оля, я скучаю', и я ответила: 'Я тоже, солнышко. Но теперь у тебя есть лагерь, а у меня – новые стены. Приедешь – покажу'. Она засмеялась и побежала к машине.
Я стояла на крыльце и смотрела, как их машина выруливает на дорогу. Солнце садилось за яблонями, небо было розово-оранжевым, и пахло скошенной травой – сосед косил утром. Я подумала: вот оно, моё лето. Тихий вечер, тёплый миндаль стен, книги на подоконнике и никакого чувства вины.
В августе дети приехали уже надолго. Двадцать три дня – ровно столько, сколько нужно, чтобы соскучиться, обрадоваться и немного устать. Мы ходили на речку, пекли блины, красили забор – Миша выпросил кисточку и раскрасил три доски так, что потом пришлось перекрашивать. Катя читала список литературы – я проверяла, задавала вопросы, мы даже устроили маленький диктант под яблоней. Первое сентября приближалось, и я чувствовала себя не уставшей, а просто тётей, которая помогает племянникам собраться в школу. Это была совсем другая роль. Почётная и лёгкая.
Двадцать девятого августа за ними приехал Серёжа. Один – Татьяна была на работе. Он вошёл на веранду, снял кроссовки у порога и поставил их на половик.
– Ну что, готовы к школе? – спросил он, проходя в дом.
– Готовы, – отрапортовала Катя. – Тётя Оля мне всё объяснила по математике, я теперь уравнения решаю.
– А я забор покрасил, – добавил Миша. – Почти нормально.
Серёжа рассмеялся. Я собрала им сумки – грязные футболки отдельно, чистые отдельно, банка варенья для Татьяны, пакет яблок. Мы попрощались. На этот раз я не плакала. Имела право – потому что знала: через месяц они приедут на выходные, потом на ноябрьские праздники, потом на Новый год. И я буду рада. Потому что у меня будет время подготовиться. И отдохнуть после их отъезда.
Когда машина скрылась за поворотом, я вернулась в дом. Прошла в гостиную. Села на диван – тот самый, что перетянула два года назад, когда в прошлом июне на подлокотнике появилось пятно от фломастера. Оглядела стены. Они были ровными. Чистыми. Тёплыми.
Я взяла телефон и открыла фотографию, которую прислал Серёжа на прошлой неделе: они с Татьяной и детьми на базе отдыха, все вчетвером, счастливые. Он написал тогда: 'Впервые за шесть лет мы отдыхали в июле вместе с детьми. Раньше не получалось. Спасибо, что заставила'.
Я не заставляла. Я просто перестала быть удобной.
И знаете – я ни разу об этом не пожалела.
Вопрос вам: если бы ваш родственник пять лет безотказно делал для вас что-то важное, а на шестой год вдруг сказал 'хватит' – вы бы обиделись? Или задумались, почему он молчал все эти годы?