Перед вами мрачная притча в жанре темного славянского фэнтези и антиутопии. Это художественный рассказ о цене безопасности, трагедии мирных жителей приграничья и разрушительных последствиях больших политических решений. Повесть поднимает самые острые и актуальные вопросы для современной России: как ложные обещания защиты оборачиваются реальным пепелищем для обычных людей, почему закрываются школы и уезжают дети, и как навязанная обществу «безопасность» начинает разрушать его изнутри.
«Хроника Белогорских Пределов» — это жесткое художественное зеркало, в котором отражается главная трагедия современной России. Через метафору Белогорска автор показывает, как решения, принятые во имя «отодвигания угроз» и «превентивной защиты», привели к тому, что подлинный, осязаемый ужас пришел прямо в дома мирных граждан.
Эта повесть сочетает в себе жанры тёмного славянского фэнтези, антиутопии, готической драмы и фолк-хистори притчи. Это мрачное атмосферное фэнтези с элементами постапокалипсиса и социальной фантастики.
ХРОНИКА БЕЛОГОРСКИХ ПРЕДЕЛОВ
Сказание Велоры, дочери смотрителя
«Тишина есть первая форма порядка. Когда небо молчит, земля знает свое место. Но если тишину покупают ценой чужого страха, она становится ядом, который медленно убивает тех, кто её хранит. Любая стена, возведённая ради защиты, рано или поздно начинает осыпаться внутрь. Это знают песок, время и матери, потерявшие сыновей».— Из «Поучений Светозара», смотрителя Белогорских Пределов, года четвертого от Указа о Сбережении.
I. Подвал
В подвале пахло сырой штукатуркой и керосином. Велора сидела на низкой скамье у западной стены — там, где, как утверждал старый каменщик Парфён, кладка держалась дольше всего. Этот подвал глубоко уходил под камни Ратушного двора — того самого, где её отец, смотритель Светозар, долгие годы справедливо правил Белогорском, пока мир не раскололся. Теперь над головой шла гулкая, прерывистая дрожь: где-то в верхних кварталах города снова открыли счёт ночи.
— Семь, — сказала девочка по имени Лиска, считая вслух. — Восемь. Девять.
— Не считай, — мягко отозвалась Велора.
— Если не считать, они приходят чаще.
Велоре было двадцать три. Она помнила Белогорск тех лет, когда дети считали не разрывы, а звёзды. Тех лет, когда набережная Везёлки звенела студенческим смехом, в кофейнях у старой ратуши спорили о бессмертии души, а по вечерам над тихой водой плыл запах сирени и свежего хлеба. Тогда она, как дочь правителя, училась книжному делу и ещё не носила на поясе сухарь и фляжку, а в кармане — список адресов укрытий, как иные носят молитвенник.
Сверху ухнуло. Земля под подошвами на мгновение перестала быть твёрдой.
— Десять, — упрямо сказала Лиска. — Велора, а почему у них на площадях теперь эти серые коробки стоят? Парфён говорит, это саркофаги.
— Парфён старый, он всё ворчит, — Велора покрепче прижала девочку к себе. — Это бетонные модули. Посадские мастера их восемьсот три штуки по всем паркам и у театров вкопали. И под укрытия больше тысячи глубоких подвалов приспособили. Город стал как прифронтовой окоп, Лиска. Спи. Чтобы успели стать живыми снова, когда отгремит.
Велора закрыла глаза. Она вспоминала отца.
II. Год до Указа
Смотритель Светозар не любил, когда о Пределах говорили как о провинции. Как правитель этих земель, он часто повторял на советах: «Мы не окраина. Мы — порог. На порог не наступают, его переступают». В лето две тысячи двадцать первое от начала Новой Эпохи наш цветущий предел с трудом находили на картах даже опытные писари в далёком Белокаменном Граде, среди златотканых портьер и великокняжеских палат. Всего в сорока верстах тянулась Заречная Межа — граница с землёй, где жил язык, похожий на белогорский, как два брата, разъехавшиеся по разным городам.
Тогда Межа была лишь прозрачной чертой на старом пергаменте. Через неё ходили торговцы, люди возили друг другу яблоки на ярмарки, венчались в одних храмах, учились в одних академиях и делили хлеб-соль без оглядки на гербы. По осени за рекой жгли стерню, и дым приходил в Белогорск, не спрашивая разрешения.
Велора помнила, как отец принимал у себя за столом старосту заречного селения — седого человека с тяжёлыми руками. Они пили кислое вино и спорили о ценах на зерно. Гость уехал на рассвете, оставив в дар бочонок мёда. Никто из них не знал, что видятся в последний раз.
— Граница, дочь, — сказал тогда отец, провожая Велору к воротам, — это не стена. Это шов. Шов либо держит ткань, либо рвёт её. Третьего нет.
Через зиму пришёл Указ.
III. Указ о Сбережении
В феврале две тысячи двадцать второго года небо над Пределами внезапно окрасилось в цвет запекшейся крови. Из столицы прибыли гонцы. На центральной площади Белогорска, под глухой барабанный бой, глашатаи зачитали Указ Великого Князя Вольмира, повелителя всей страны. Владыка из своей далёкой Стольной Палаты объявил Великий Превентивный Поход на Заречные Земли.
С амвонов и с башен летели грозные, чеканные слова княжеской воли: «Дабы отодвинуть тень от наших окон, дабы оградить очаги от чужой воли, дабы железный щит выставить далеко впереди и навеки отодвинуть чужие угрозы от наших рубежей…»
Жители слушали, покорно кивали, многие верили — кто же станет спорить с волей верховного правителя, когда она завёрнута в шёлк заботы? Светозар слушал, не снимая шапки. Велора стояла рядом и смотрела на отцовские руки: они держали правительственный посох так, как держат вожжи на крутом спуске.
— Отец, — спросила она шёпотом, — что это значит?
— Это значит, что Вольмир в Белокаменном Граде решил: чтобы тень не доставала до окон, надо прежде разбить чужие окна.
— И тень уйдёт?
Смотритель долго молчал. На площади трубили в рог.
— Тени, дочь, не уходят от ударов. Тени родятся от огня. Чем больше огня — тем длиннее тень. Но этого на амвонах не говорят. Власть своими руками срывает железный засов с дверей, за которыми до поры спит подлинный, осязаемый ужас. Правитель, потерявший точность счёта, всегда пытается заслониться чужой кровью.
В тот вечер Светозар впервые за всю свою многолетнюю службу не пошёл на пир в честь Указа. А Велора впервые поняла, что отец её — не просто наместник и смотритель города, а человек, умеющий вычислять движение ветра задолго до того, как тот превратится в бурю.
IV. Небо, которое научилось
Сперва небо лишь гудело. Глухо, по ночам, со стороны Заречья — будто тяжёлый зверь поворачивался во сне. Потом гул сделался ближе. Потом у гула появилось имя.
Их прозвали огненными пчёлами — мелкие, низкие, ведомые невидимой рукой. Они приходили роями, искали тёплое: трубы, фонари, окна, в которых горел свет. За ними тянулся железный дождь — снаряды, что падали с того берега, как мстительные камни из пращи слепого великана.
К исходу первого года Велора уже знала на слух разницу: входящий звук — тонкий, голодный, нарастающий. Сбитый — низкий, оборванный, с короткой судорогой эха. Старики говорили: «Это та же грамота, что когда-то учили в окопах под Прохоровкой. Только теперь её учат школьники».
Школьники и вправду учили. На уроках естествознания им объясняли: вспышка — раз-два-три — звук. Каждая секунда — триста шагов. Если успел сосчитать до пяти, значит, не для тебя. Если до двух — беги.
Сухой и беспощадный счёт канцелярии Велоры за четыре года подвёл страшные итоги княжеской стратегии. К исходу две тысячи двадцать шестого года интенсивность безумия выросла кратно. Железный дождь, который прежде падал редкими каплями, сделался сплошной, удушливой стеной. Счёт огненным пчёлам и свинцовым стрелам, падающим с небес, пошёл на пятьдесят пять тысяч прилётов. Даже лекари, пожарные и водоносы более не выезжали на пожарища без железных ливрей и повозок, обшитых дубовыми щитами. Все человеческое, мягкое, живое покрылось коркой вынужденной жестокости.
V. Ночь перед Новым Годом
Велора запомнила ту ночь навсегда — как запоминают рану.
Был канун две тысячи двадцать четвертого года. Навечерие зимнего праздника. Центр Белогорска был украшен огнями, на главной площади ставили ёлку — большую, нелепо праздничную, в свете гирлянд, которые мигали, потому что ток в городе шёл с перебоями. Девочки в красных шарфах бегали вокруг и смеялись. Запах мандаринов мешался с запахом дизельного дыма от генераторов.
Удар пришёл в час пополудни.
Велора в это время выходила из аптеки на углу. Она помнит вспышку — короткую, как пощёчина, — и то, как воздух мгновенно застыл, став свинцовым в лёгких. А затем пришла тишина. Та особенная тишина, которая бывает только после большого взрыва: будто мир на секунду закрыл уши руками, не желая больше слушать.
Потом тишина лопнула. Закричали все сразу.
Люди в панике бежали к каменным подклетам и подвалам казённых домов, уповая на спасение. Но они со всеми силами бились руками в закрытые двери: укрытия на площади оказались заперты на тяжёлые амбарные замки и опечатаны сургучом посадских чинов. Чиновники испугались порчи казённого имущества и бродяг, позабыв, что запертый замок в этот день равнялся смертному приговору.
Двадцать пять имён вписали в ту ночь в городскую книгу. Среди них была девочка в красном шарфе, та, что бегала вокруг ёлки. Её мать Велора узнала по голосу — мать кричала не словами, а так, как кричит земля, когда её рвут пополам.
В ту ночь Светозар-смотритель не лёг. Он сидел у окна в ратуше, и Велоре было слышно, как он шепчет — не молитву, а имена. Двадцать пять имён, одно за другим, по списку, что принёс ему дьяк. Он шептал их, как шепчут долги, которые знают, что не смогут отдать.
Потом был чёрный февраль, когда снаряды вспахали школьный стадион и убили четырёхмесячного младенца в коляске. Потом — майский полдень, когда от одного точного удара, словно карточный домик, сложился целый подъезд десятиэтажного дома на улице Щорса, похоронив под плитами пятнадцать человек. За каждой из этих строк стоял конкретный двор, конкретный обеденный стол, за которым утром ещё сидела живая семья, а к вечеру осталась лишь серая кирпичная пыль.
— Отец, — сказала она под утро, — это не наша вина.
Смотритель повернулся к ней медленно, как поворачивается тяжёлая дверь.
— Велора, — сказал он, — на пороге всегда виноват тот, кто его переступил. А кто переступил первым — рассудит не книга глашатаев Вольмира. Рассудит счёт.
Счёт уже шёл. К той зиме в Пределах насчитали сто вероятно погибших. Через два года их станет четыреста. Ещё через год — пятьсот сорок один мирный житель пал в наших землях, а число раненых и изувеченных достигло почти четырёх тысяч. И в этих свитках смерти крылся самый зловещий излом: более сорока процентов всех трагедий пришлись на последние тринадцать месяцев. Самые свежие. Самые горячие. Тень не отступала. Тень росла.
VI. Девять тысяч
Весной четвёртого года вышел указ об эвакуации детей.
Их собирали по школам. Велора, к тому времени уже служившая при отце письмоводительницей, своими руками вписывала имена в длинные свитки: Лиска, восьми лет; Аким, десяти; близнецы Тарасовы, шести; Маринка из Шебекинского предместья — четыре года, при ней мать с пустыми глазами…
Девять тысяч. Это была не цифра. Это была колонна, что тянулась по большаку на закат и восток — к Тамбовским Дубравам, к Пенному Устью, к Калужским Весям — туда, где небо ещё умело молчать. Дети уезжали из родных гнёзд не на весёлые каникулы, а ради того, чтобы просто остаться в живых.
Велора провожала их у Северных ворот. Маленькая Лиска вцепилась в её рукав:
— Я вернусь?
— Вернёшься.
— А ты не врёшь?
Велора присела перед ней. Под глазами девочки лежали те тени, которых у детей быть не должно — тёмные, плотные, как нанесённые углём.
— Лиска, — сказал она, — я не знаю. Но я хочу, чтобы ты вернулась. Этого хотят все. И этого хочет даже та земля, по которой ты сейчас уедешь. Земля помнит своих детей. Она дождётся.
Девочка кивнула — серьёзно, как взрослая, что подписывает договор. И ушла к подводам, не оглядываясь. Этому их научил четвёртый год: не оглядываться. Кто оглядывается — тот не доезжает.
Всего же из полуторамиллионного населения Пределов край покинули более шестидесяти тысяч душ. Тринадцать тысяч восемьсот жителей одних только из Краснояружского окоёма уходили из своих домов с узлами на плечах — там в весну две тысячи двадцать пятого года тучи сошлись так низко, что боевые действия перешли непосредственно на землю наших Пределов, загремели затяжные бои. Сёла запирали. Ключи отдавали смотрителю. Светозар принимал их молча и складывал в большой дубовый ларь. К исходу года ларь стал тяжелее любого оружия в городе. Земля теряла своё будущее, превращаясь в край стариков и солдат.
— Отец, — сказала однажды Велора, — этим ключам уже некуда возвращаться.
— Ключ возвращается не к замку, дочь. Ключ возвращается к руке. Если есть рука — будет и дом.
Но рук становилось меньше.
VII. Поле, которого нет
Белогорские Пределы славились пашней. Чёрная земля, тяжёлая, как мокрый бархат, рожала здесь хлеб, что кормил половину державы. Велора с детства помнила бескрайние поля — золотые в августе, дымные в сентябре, белые в декабре, и снова — золотые.
К четвёртому году сто шестьдесят пять тысяч гектаров этой благословенной земли перестали пахать. Не потому, что разучились. Потому, что входить туда — значило входить под огонь. Земля заросла бурьяном и была изрыта воронками. В приграничной полосе выбыли шесть с половиной тысяч голов скота, тракторы стояли в сараях, а десятки когда-то процветавших ферм лежали с проваленными крышами, как старые черепа в степи.
Купеческие гильдии охватило уныние. Мелкие мастера и крупные заводчики закрывали своё дело. Они уезжали, говоря об этом открыто, без стыда — стыд тоже стал роскошью. Бывший хлеботорговец Корней, чьи амбары у Кромки сгорели первыми, пришёл прощаться. Он лично заколачивал ставни своей последней лавки, и руки его, привыкшие к зерну, пахли ржавыми гвоздями. Их повозки тайно, под покровом ночи, тянулись на север, к заставам Вороноградца.
— Куда теперь, Корней? — спросил Светозар.
— В Вороноградец, смотритель. Хоть зацепиться за чужую твердь. Торговцы шепчут на постоялых дворах: лучше мы будем платить тройную мытную подать в Вороноградце, где небо чистое, чем даром торговать в белогорском склепе.
— А там?
— А там, — Корней сплюнул под ноги серую пыль, — там пока ещё небо своё.
В тот год в Пределах, согласно сводкам канцелярии, было создано меньше тысячи новых мелких лавок (всего девятьсот семьдесят шесть), а разорилось и закрылось — тысяча сто пятьдесят семь крупных купеческих дел. Разница в сто восемьдесят одно хозяйство — это сто восемьдесят один очаг, где просто погас огонь. Посадский староста по делам купечества на сходе сказал угрюмо:
— Тоннель у нас, братцы, имеется. Свету только в него завезти забыли.
Никто не засмеялся. Шутка эта обошла потом весь город — её повторяли тихо, вполголоса, оглядываясь.
Княжеский Указ Вольмира о введении в Белогорске «Вольной купеческой черты» и судорожные попытки лета две тысячи двадцать шестого года расширить эти льготы и снизить подати — это лишь искусственное дыхание для умирающего. Светозар, читая бумагу, усмехнулся одними губами.
— Это попытка заставить мёртвые лёгкие дышать за счёт приказов из Столицы, — сказал он. — Снижение податей не может склеить разбитые кувшины и вернуть к жизни сожжённые мастерские. Когда земля горит, торговый люд упрямо бежит туда, где не стреляют.
VIII. Бой на Северном тракте
Велора впервые увидела войну вблизи в марте пятого года.
Их подводу — она везла в дальние сёла лекарства и муку — настигло на Северном тракте. Сперва раздался свист, низкий, как удар бича. Потом возница Игнат осадил коней и без слова свалился с козел, утянув Велору за рукав в придорожную канаву.
Они лежали в мокрой глине, лицом в землю, а над ними небо рвалось на лоскутья. Огненные пчёлы шли тремя волнами — Велора слышала, как меняется звук моторов: тоньше, тоньше, и вдруг — басом, низко, прямо над макушкой. Игнат бормотал что-то — не молитву, а счёт, механически вычисляя траектории.
— Шестнадцать… семнадцать… ушли влево…
Где-то впереди — у фермы Кузнечихи — ударило. Поднялся столб дыма, чёрный, жирный, кривой, как корень. Лошади рванули. Игнат выругался коротко и страшно.
— Лежать! — гаркнул он, прижимая Велору к земле. — Они ходят парами. Первый смотрит, второй бьёт. Логика роя всегда одинакова — они ищут тепло живых.
Прошло то ли минуту, то ли час. Велора потеряла счёт. Потом — рывок, треск ветвей, и над канавой выросли двое: в перепачканных бушлатах, из-под которых виднелись воротники простых застиранных гражданских рубах, с короткими стволами наперевес. Народное ополчение — те самые бывшие пахари и ремесленники из окрестных сёл, что добровольно сбились в малые ватаги защиты дорог.
— Живы? — спросил тот, что повыше.
— Живы.
— Подымайтесь. У вас четверть часа. Потом снова пойдут.
Велора встала. Колени её не держали. Старший ополченец посмотрел на неё долго, без выражения, и сказал — будто отвечая на вопрос, которого она не задала:
— Дочка, ты не думай. Мы не за смотрителя Светозара сюда вышли и не за Великого Князя Вольмира в Белокаменном Граде. Мы за то, что ферма Кузнечихи — она наша. И дорога — наша. А боле нам ничего не обещали, и ничего нам не надо. Мы защищаем свою землю от экологии этого огня, а до большой игры Стольной Палаты нам дела нет.
Они исчезли в кустах так же быстро, как появились. На обратном пути Велора молчала. Игнат тоже молчал. Подвода ехала по краю полей, на которых ещё в позапрошлом году росла греча, а теперь стоял сухой бурьян — выше человеческого роста, серый, как пепел.
IX. Разговор у окна
Светозар умирал тихо, по-стариковски — не от раны, а от того, что сердце его за эти годы износилось, как старая упряжь правителя. Велора сидела у его постели. За окном гудело: где-то на юго-западе работали зенитки.
— Дочь, — сказал смотритель, — слушай.
— Слушаю, отец.
— Когда меня не станет, ты возьмёшь ларь с ключами. Не отдавай его никому. Ни новому смотрителю, ни глашатаю с Палаты. Никому. Понимаешь?
— Понимаю.
— Эти ключи — память. Память — единственное, чего у нас не отняли. Дом можно разрушить. Поле можно сжечь. Имя можно вычеркнуть. Память — нельзя, если её держать в руке.
Он помолчал. Дыхание его было тонким, но ровным.
— Велора, — сказал он, — нам обещали небо тихое. Над нами небо стреляет. Нам обещали, что Вольмир отодвинет тень от Белогорска. Тень пришла в наш дом. Нам обещали безопасность — и мы потеряли больше, чем за всю войну прадедов. Запомни это просто так, как запоминают арифметику. Без злобы. Без причитаний. Просто как счёт. Угроза, которую объявили внешней, теперь питается нашими жизнями изнутри.
— Зачем, отец?
— Затем, что однажды, — он повернул голову к ней, и глаза его в полумраке были ясные, как у мальчика, — однажды кто-нибудь спросит: «А разве было иначе?» И ты должна будешь ответить: «Было. Я помню».
Он умер на рассвете. За окном впервые за много недель было тихо. Велора подумала: небо притворяется, что ничего не случилось. Но земля знает.
X. Послесловие Велоры
Я пишу это в год пятый от Указа.
В моём городе — восемьсот укрытий и тысяча триста подвалов. В моих списках — пятьсот сорок одно имя погибших и почти четыре тысячи раненых. В моих ларях — ключи от сёл, где не осталось рук. В моей памяти — Лиска, которая считала разрывы, и девочка в красном шарфе, которой больше нет, и отец, наместник Светозар, шептавший имена вместо молитвы.
Мне говорят: это — цена безопасности. Я отвечаю: безопасность не имеет цены, потому что безопасность — это и есть отсутствие цены. Как только за неё начинают платить детьми, полями и разорванными подъездами на улице Щорса — это уже не безопасность. Это уже что-то другое, и у этого другого нет красивого имени. Она не поддаётся победным отчётам для великокняжеского совета Вольмира — безопасность либо есть в окнах наших домов, либо её нет.
Мне говорят: иначе пришли бы они. Я смотрю в окно и вижу: они и так пришли. Не те, кого нам показывали глашатаи. А другие — невидимые, низкие, гудящие. Те, что родились из нашего же огня и теперь возвращаются к нам, как возвращается к хозяину голодный пёс. Линия фронта теперь проходит не на картах военачальников Вольмира. Она пролегла через закрытые школы, через опустевшие уезды, разбитые судьбы обычных людей и глухой, монотонный зуммер дистанционного обучения, где оставшиеся дети видят учителей лишь сквозь стеклянные экраны мониторов в полумраке запертых комнат. Жители Белогорских Пределов в две тысячи двадцать первом году просто жили. Они не выбирали этот пожар.
Мне говорят: терпите, потом будет тише. Я считаю по записям отца: чем дольше длится Указ, тем громче небо. Тринадцать последних месяцев заставили ужас вырасти кратно и забрали больше, чем три первых года. Это не утихание. Это нарастание. И никакая риторика Белокаменного Града не перепишет сухую арифметику следствий. Главную, осязаемую опасность для граждан принесла именно та стратегия, которая обещала их защитить. За любые масштабные решения правителей всегда расплачиваются не они сами в своих гранитных дворцах. Расплачиваются обычные люди — самой дорогой, невосполнимой и чистой валютой. Живой человеческой кровью.
Я не пророк и не судья. Я письмоводительница в городе, где пишут больше похоронных, чем свадебных бумаг. Но если у меня и есть одна истина — то вот она, простая, как ключ от пустого дома:
Любая стена, возведённая ради защиты, рано или поздно начинает осыпаться внутрь.
Мы возвели её. Она осыпается. Под её обломками — мы. Какой ценой измеряется безопасность, если она привела нас именно туда, откуда обещала увести?
И когда-нибудь, через много лет, ребёнок раскопает в нашей пыли мой ларь, повернёт один из этих ключей в ладони и спросит у взрослого:
— А что это за дом?
И взрослый — если он будет честен — ответит:
— Это дом, в котором жили те, кому обещали небо тихое. А получили — то, что ты слышишь сейчас за окном.
Пусть к тому времени за окном будет тихо.
Это всё, о чём я ещё умею просить.
«Хроника Белогорских Пределов» окончена рукой Велоры, дочери Светозара, в лето две тысячи двадцать шестого года. Список сей хранить в подвале Северной башни, как хранят зерно — на случай, если придёт год, когда снова потребуется сеять.
Небо падает низко, ломает сухие ветки,
Арифметика смерти не требует звонких слов.
Мы сидим в темноте, как в глухой железной клетке,
И считаем секунды между раскатами облаков.
Кто-то вычеркнул завтра, оставив чернильный росчерк,
Кто-то запер укрытия на сургучную печать.
И уходит колонна детей в бесконечную осень,
Где разучатся плакать, но выучатся молчать.
На ладони — металл от замка, за которым город ослепнул,
Где дома обернулись пространством глухим и пустым.
В кулаке остается лишь горький и серый пепел,
И повозка упрямо везет нас к чужим и живым.
Позади остывает земля, ставшая общей могилой,
Там, где пламя сожрало последние наши следы.
Ни молитвы, ни клятвы уже не вернут того, что нам было мило,
Только ветер разносит крупицы холодной беды.
Мы уходим во тьму, забирая ключи от прошлого века,
Эту мертвую память в груди не сожжешь, не убьешь.
И в холодных зрачках навсегда замерзает калека-эпоха,
Где за каждым углом караулит железная ложь.
Послесловие
Эта история не о прошлом и не о вымышленном крае. Она о том, что происходит с обществом, когда страх становится основой политики, а память — последним убежищем правды. Пока люди помнят цену ошибок, остаётся надежда, что однажды небо снова станет тихим.
Главный смысл повести для сегодняшнего дня прост и беспощаден: любая стена, возведенная ради защиты от внешнего врага, рано или поздно начинает осыпаться внутрь, хороня под обломками собственное население. Запертые укрытия, опустевшие приграничные города, тысячи поломанных судеб и сухая арифметика ежедневных потерь — это не абстрактное фэнтези. Это реальность, где за амбиции власти и железную ложь пропаганды обычные люди расплачиваются самой дорогой и невосполнимой валютой — живой человеческой кровью. Повесть призывает сохранить эту горькую память, чтобы однажды честно ответить на вопрос: какой ценой измерялась эта безопасность, если она привела нас именно туда, откуда обещала увести?
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Здесь вы меня не потеряете https://t.me/shipshard
Белгородская область сегодня: цена безопасности и четыре года приграничной реальности